УДК 122; 123.1

Суров Илья Алексеевич – Санкт-Петербургский национальный исследовательский Академический университет имени Ж. И. Алферова Российской академии наук, лицей «Физико-техническая школа», преподаватель, кандидат физико-математических наук, Санкт-Петербург, Россия.

Email: ilya.a.surov@itmo.ru

SPIN: 5003-7439

Researcher ID: J-3796-2015

ORCID: 0000-0001-5690-7507

Scopus ID: 57219761715

Авторское резюме

Состояние вопроса: Способность произвольного управления своим поведением, отличающая живые организмы от инертных тел, обычно приписывается им как очевидная данность. Современная имитация когнитивных функций и механики нейронных процессов эту очевидность снимают, ставя вопрос о содержательном раскрытии принципов субъектности как способности к психическому самоуправлению.

Методы: Ключевым элементом подхода является многовариантность квантово-физических процессов, размыкающая причинную замкнутость «физического мира». Принцип этого размыкания раскрывается через теорию волны-пилота Д. Бома, согласно которой квантовое состояние частиц направляет их подобно сигналу, действующему на радиоуправляемый корабль. Сходную информационно-управляющую функцию для тела живого организма выполняет его психика, причём управление поведением состоит в решениях о запуске и прерывании когнитивно-поведенческих программ. При этом в качестве волны-пилота выступают «квалиа» – эмоционально-смысловые состояния сознания принимающего решение лица, определяющие вероятности осуществления альтернативных вариантов будущего.

Результаты: Обнаружено, что для психического управления поведением достаточно способности субъекта к управлению эмоционально-смысловым состоянием собственного сознания. В отличие от прямого влияния воли на управляемый объект, такое управление не нарушает законов физики. При этом удаётся избежать как копенгагенского разрыва причинности, так и ухода в многомировую мистификацию «квантового сознания».

Выводы: Волевое управление введено в физическую картину мира. Принцип «психической детерминации» Рубинштейна-Брушлинского и теория «информационной причинности» Д. И. Дубровского раскрыты и дополнены в соответствии с квантово-аристотелевскими понятиями энергии и потенциала. Намечены подходы к естественнонаучному исследованию индивидуального и коллективного сознания, субъектности и управления.

Ключевые слова: причинность; свобода воли; управление; квантовая неопределённость; многовариантность будущего; сознание; эмоция; квалиа; психика; субъект; бомовская механика.

Consciousness – Pilot: Quantum Mechanics of Mental Determination

Surov Ilya Alekseevich – National Research Academic University of the Russian Academy of Sciences, teacher, PhD (Physics and Mathematics), Saint Petersburg, Russia.

Email: ilya.a.surov@itmo.ru

Abstract

Background: The ability of voluntary self-determination that distinguishes living organisms from inert matter is usually attributed to them on obvious basis. Modern imitations of cognitive functions and neural mechanics address this approach, requiring explication of subjectness as an ability for mental self-control.

Methods: A key element of the approach is quantum uncertainty of the future, which breaks causal closure of the “physical world”. The principle of this breaking is revealed through D. Bohm’s pilot-wave theory, according to which quantum state of particles directs them like a signal acting on a radio-controlled ship. A similar information-guiding function for the body of a living organism is performed by its psyche, whereas free will exercises decisions of starting and interrupting cognitive-behavioral algorithms. The pilot wave of living organisms is its “qualia” – the emotional-semantic states of the decision-maker, defining the probabilities of choice between the alternative futures.

Results: It is found that mental control of behavior is allowed by the subject’s ability to manage emotional-semantic state of their own consciousness. Unlike the direct influence of will on the controlled object, such control does not violate the laws of physics. The proposed model avoids both the causality gap of Copenhagen quantum cognitive science and the multi-world mystification of “quantum consciousness”.

Conclusion: Voluntary control is introduced into the physical worldview. Rubinstein-Brushlinsky’s principle of “mental determination” and D. I. Dubrovsky’s principle of “informational causality” are complemented in accord with Aristotelian concepts of potentia and energy. The model opens up approaches to natural-scientific study of individual and collective consciousness, subjectness and will.

Keywords: causality; free will; control; quantum uncertainty; mental determination; consciousness; emotion; qualia; psyche; subject; Bohmian mechanics.

1 Субъект и психическое управление

Первопричины активности живых организмов, отличающие их от инертной материи, – центральный вопрос философии, исследуемый со времён древних греков до наших дней. В этом вопросе главное место занимают введённые Аристотелем понятия субъекта и объекта, отличающие действующее лицо от адресата воздействия [1]. Качество субъектности, понимаемое как мера самоуправляемой активности той или иной сущности, лежит в основе современной психологии [2], [3].

На протяжении более чем двухтысячелетних рассуждений классификация сущностей на объекты и субъекты была вполне очевидна: человек субъектен, а камень, нож и поезд – нет. Научно-технический прогресс XX–XXI веков эту очевидность снимает. С одной стороны, Сеченов и Павлов объяснили большую часть деятельности человека работой рефлексов. Продолжая этот тренд, современный искусственный интеллект (ИИ) всё больше замещает память, логику, речь и другие когнитивные функции. С другой стороны, техника обеспечивает исполнение всё более сложных операций в автоматическом режиме; глядя со стороны на современное такси понять, есть внутри водитель или нет, практически невозможно. В этой связи вопрос об источнике активности преобразовался в вопрос о принципах и механизмах управления биологическими, технологическими, социальными и другими процессами [4]. В живых организмах за управление поведением отвечает их психика, в связи с чем понятие субъектности в этом случае раскрывается как способность организма к психическому (само)управлению.

На этом фоне гуманитарные учения, постулирующие субъектность человека как очевидную данность [2], [5], выглядят всё более бледно. Аристотель и Брушлинский, в конце концов, могли просто ошибаться или давать ограниченно верные ответы, неприменимые к реалиям сегодняшнего дня – когда впервые в истории проблема субъектности вышла из научных кабинетов в область регулирования НБИКС-технологий [6]. Исходный вопрос о первопричинах активности требует не догматически-декларативного, а содержательного ответа на новой научной основе [7, с. 115–130]. При этом глобальные последствия возможных ошибок делают обычную разобщённость естественных и гуманитарных наук всё более опасной [8], [9].

1.1 Подход Рубинштейна – Брушлинского

Классическим решением вопроса психического управления является принцип «психической детерминации» С. Л. Рубинштейна, согласно которому «внешние причины действуют через внутренние условия» [10, с. 242]. На момент своей разработки (1920-е годы) этот принцип позволил отличить сложное поведение человека от исключительно «внешней детерминации» инертных тел. Очевидную трудность для такой логики представляли появившиеся спустя 30 лет электронные вычислительные машины, реакции которых определялись стимулами не напрямую, а через невидимые глазом алгоритмические цепочки непривычно огромной длины.

Такой алгоритм по игре в шахматы обсуждает А. В. Брушлинский в 1970 году, отмечая разницу между мышлением человека и функционированием машины: «репродуктивное» мышление машины ограничено перебором и перекомбинацией заложенных в неё данных. Соответственно последнее в принципе не способно породить что-либо новое и выйти за рамки того, что уже существует в тренировочных данных, в психике программиста на момент написания кода. «Продуктивное» (творческое) мышление человека, напротив, создаёт существенно новое, выходя за пределы известного. На основе этой разницы делается верный вывод об ограниченности кибернетического подхода в психологии, который «не может служить альтернативой механистическому принципу детерминизма» [12, с. 161–185].

Придя к этому выводу, Брушлинский предлагает вместо механико-кибернетического детерминизма его «диалектико- материалистическую» замену в виде концепции Рубинштейна полувековой давности (там же). Эта замена, однако, ничего не меняет по сути, поскольку опосредованное программой действие может быть столь же предопределённым, как это очевидно на примере шахматной машины. И в такой машине, и в беспилотном такси «внутренними условиями» являются состояния их искусственных нейросетей [13], тренируемых ныне на «историческом» принципе развития естественной психики.

Таким образом, концепция психической детерминации Рубинштейна-Брушлинского предлагает считать эти машины субъектами деятельности наравне с человеком – в прямом противоречии с основами их гуманистических идей. Методологическое ядро теории Рубинштейна [14] оказалось внутренне противоречивым, в связи с чем во многом правомерная критика «идеалистического» понимания свободы воли [10, с. 358–361] не привела к появлению жизненно-состоятельной альтернативы[1].

Тому доказательство – определение свободы как «осознанной необходимости», вбивавшееся в подкорку поколениям советских студентов и продолжающее использоваться ныне. Осознавай или не осознавай, а необходимое произойдёт в любом случае. Такое «сознание» – беспомощный наблюдатель без какой-либо возможности управления реальностью. В этой связи «проблемы бессубъектности» поздне- и пост-советской России [15] – прямой результат работы вышеупомянутых классиков психологии.

1.2 Информационная причинность

Современный подход к этой проблеме опирается на результаты нейрофизиологических исследований, согласно которым материальными носителями ощущений, мыслей, чувств, идей и намерений являются рисунки возбуждения нервной системы организма, находящиеся с ними во взаимо-однозначном соответствии [16]. При этом непосредственный опыт показывает, что человек в той или иной мере способен к произвольному управлению своими мыслями, намерениями и другими типами психической информации. Ввиду отмеченного соответствия это управление обязано иметь место и на уровне нейрофизиологии, а значит должно быть способно приводить к наблюдаемым действиям организма. При таком управлении важны так называемые «кодовые зависимости», позволяющие, например, понять значение и выполнить команду, переданную в естественном языке или в азбуке Морзе. Предполагается, что такого типа «информационная» причинность (а не «физическая» причинность взаимодействия нейронов), лежит в основе психического управления [17].

С этим решением, однако, связана следующая трудность. Изоморфизм психической информации и её «нейрокодов» означает, что их динамика протекает по одним и тем же законам природы. Этот факт очевиден на примере компьютера, процессор которого есть сложная электрическая цепь. Работа таких цепей обусловлена множеством кодовых зависимостей: от логических операций с элементарными ячейками памяти до высокоуровневых команд современных языков программирования. Тем не менее, алгоритмика процессорных вычислений однозначно соответствует электродинамике разветвлённой цепи резисторов, транзисторов и других элементов. Эта динамика протекает строго по законам физики и не допускает какого-либо произвола. Сколь угодно сложные программы – от операционных систем до чат-ботов – работают абсолютно предопределённым образом, исключающим возможность истинного творчества и самоуправления [18], [19].

То же самое верно для нервной системы человека, где наличие сложных кодовых зависимостей само по себе не открывает возможностей произвольного управления. Такое управление требует хотя бы минимальной многовариантности несущих психику нейронных процессов. Классическая электрохимия, однако, такой многовариантности не предусматривает [20], [21]: согласно этим законам, движение потенциала действия по нервному волокну столь же предопределённо, как и результат логических операций в процессорах вычислительных систем.

Иными словами, нейро-психический изоморфизм работает в обе стороны. Попытка использовать его как мост между психологией воли и механикой нейронных процессов упирается в жёсткую предопределённость классической физики. Уходя от этой проблемы, Дубровский выводит «субъективную реальность» за рамки «физического мира» [17], [22]. Имея в виду буквальный перевод греческого φύσις (природа), этот вывод фактически относит психическое управление к разряду сверхъестественно-потусторонних явлений. В этой связи «информационная причинность» (в её текущем виде) не удовлетворяет критериям, предъявляемым к теориям естественных наук о человеке.

1.3 Квантовый подход

Ошибка концепции «информационной причинности» Д. И. Дубровского состоит в отождествлении предопределённости и «физичности» процессов природы. Предопределённость (детерминизм) и причинная («каузальная») замкнутость имеют место только в классической физике (механике, термодинамике, электромагнетизме и теории относительности), а значит является свойством не «физического мира», а лишь его «классической» части[2] [23], [24]. Детерминизм классического мира не допускает другой случайности, кроме «непознанной закономерности»[3].

Квантовая физика, напротив, допускает многовариантность физических процессов, необходимую для психического управления. Неизбежность такого допуска проявилась в первые же годы создания квантовой теории в виде соотношений неопределённостей Вернера Гейзенберга. Наиболее известный вид этого соотношения запрещает одновременно точное знание координат и импульсов частицы, ограничивая произведение их неопределённостей через постоянную Планка как Δx·Δp≥ħ/2. Это ограничение не имеет аналогов в классической физике, которая допускает сколь угодно точное знание величин в любых сочетаниях.

Гейзенберг осмыслил квантовую неопределённость на основе аристотелевской концепции потенциально возможного (Δύναμνς) [25]. Если координата есть текущее состояние частицы, то импульс описывает её будущее. Это будущее знать точно нельзя и неопределённость его тем выше, чем точнее знание настоящего. Эта «квантовая» неопределённость принципиально отличается от субъективного незнания, например, числа букв в этом параграфе текста. Квантовая неопределённость описывает объективную многовариантность будущего, из всех потенциально возможных вариантов которого эксперимент осуществляет какой-то один [26], [27], [28].

Таким образом, квантовая теория обнаруживает выход из каузальной замкнутости классической физики. При этом разрыв причинности в точке выбора одного из вариантов квантово-неопределённого будущего проявляется в «невычислимой» динамике нейронных процессов [19], зависимых от психического управления. С применимостью квантовой теории к макроскопической нейродинамике, однако, связана так называемая проблема декогеренции, то есть разрушения квантовых состояний при взаимодействии нейрона с внешней средой [29]. Условия «тёплого и влажного» мозга радикально отличаются от высокого вакуума и низких температур, необходимых для лабораторной работы с квантовыми состояниями.

Не входя в обсуждение этой проблематики, отметим осторожность, с которой следует относиться к «теоремам о невозможности» макроскопических квантовых явлений. Применимость таких теорем, включая известную оценку М. Тегмарка о времени декогеренции [30], всегда ограничена рамками конкретной модели. Обобщение полученных выводов на другие принципы поддержания квантовых состояний макроскопических систем [31]–[41] есть пример либо философской безграмотности, либо философской предвзятости. Если для этих механизмов будут получены аналогичные запрещающие оценки, то и это не докажет «теорему о невозможности» в силу неограниченного числа других возможностей[4].

Итак, квантовая физика есть единственный (из известных сегодня) раздел естественных наук, предоставляющий место для многовариантности будущего[5]. Она даёт онтологическое основание для исследований свободы выбора, субъектности, сознания и психического управления [43]–[46], без которого этим явлениям остаётся лишь иллюзорно-воображаемый, «эпифеноменальный» статус. Тем не менее, в силу небольшого числа экспериментальных подтверждений [47]–[50], в этой статье квантовый характер психического управления рассматривается как рабочая гипотеза.

Наличие места для управления, однако, не объясняет его механизма – того, каким образом психика может влиять на осуществление того или иного варианта потенциально возможного поведения. Этот механизм и является объектом настоящей статьи.

2 Постановка задачи в квантовой когнитивистике

Под психическим управлением обычно понимается способность субъекта к произвольному определению своего поведения [2]. Эта способность, разумеется, не освобождает организм от подчинения законам физики: стоя на полу, человек давит на него со строго определённой силой, а после прыжка его центр масс двигается по однозначно предсказуемой траектории, изменить которую одним лишь волевым усилием вряд ли возможно. В этой связи необходимо уточнить, что под управлением надо понимать не произвол деятельности вообще, а лишь способность субъекта к принятию свободных решений: сесть, встать, прыгнуть с пирса в ту или иную сторону, съесть яблоко или подписать договор [44]. После такого решения деятельность организма следует законам физики, биологии и / или общества, не допускающим произвольного вмешательства. По завершении либо прерывании этого алгоритма субъект снова попадает в точку управляемого выбора, после которого цикл повторяется.

2.1 Структура двухвариантного выбора

Простейшим типом произвольного управления является выбор между двумя взаимоисключающими вариантами будущего: сделать некоторое действие (1) или не сделать (0), считать стимул как важный (1) или не важный (0), признать утверждение как истинное (1) или ложное (0) [51]. На таких двухвариантных решениях специализируется сознание человека и других млекопитающих, одобряющее (1) или отклоняющее (0) предлагаемые подсознанием варианты поведения [11], [45, гл. 9]. Для принятия каждого такого решения собранная организмом информация представляется сознанию в виде эмоционально-окрашенного смысла. Это непосредственное переживание («квалиа») есть состояние сознания субъекта, управляющего принятием этого решения [11], [52], [53]. Пространство таких состояний кодируется квантовым состоянием Ψ и имеет структуру трёхмерной сферы как показано на рисунке 1.

Рисунок 1 – Пространство эмоционально-смысловых состояний Ψ («квалиа») субъекта, обеспечивающих управление двухвариантным выбором [50]. Это состояние кодируется вектором, указывающим из начала координат в некоторую точку на поверхности или в объёме шара. Проекция этого вектора на вертикальный диаметр сферы определяет вероятности исходов «1» и «0»

Нейрофизиология эмоций обычно связывается с миндалевидным телом, гиппокампом и другими отделами лимбической системы млекопитающих [54]. Развитие этой системы «эмоционального интеллекта» открыло организмам возможность выбора между мотивами личного и коллективного выживания, ставшего прототипом свободно-управляемого поведения [52]. Как именно это управление реализовано, однако, оставалось загадкой: если материальным носителем эмоций является «классическая» нейросеть лимбической системы, то её предопределённая динамика в принципе не может чем-либо управлять; если же эта сеть существенно «квантовая», то неуправляемой становится её собственная спонтанность. И то и другое противоречит ведущей функции сознания в процессе психического управления.

2.2 Разрыв причинности в квантовой физике

Аналогичная проблема возникла при осмыслении открытий квантовой физики, для понимания которых достаточно эксперимента, показанного на рисунке 2 (этот же эксперимент Штерна-Герлаха [55] использован в следующих разделах для иллюстрации модели управления). При движении атомов серебра через магнитное поле на них действует сила, в зависимости от ориентации (магнитного момента) атомов более или менее сильно отклоняющая их либо вдоль «1», либо против «0» направления магнитного поля. Эта классическая логика предсказывает, что засветка экрана должна иметь форму эллипса, вытянутого по направлению поля. В эксперименте, напротив, на экране возникают два отдельных пятна, как показано на схеме.

Рисунок 2 – Эксперимент Штерна-Герлаха: двухвариантный выбор в микромире при прохождении атомов серебра через магнитное поле [55]

Описать деление пучка на две части легко, добавив к физической модели отвечающие за это дополнительные силы. Проблема такого решения в том, что произвольное внесение подобных добавок в каждой конкретной ситуации свело бы предсказательную силу теории к нулю; физика в лучшем случае превратилась бы в сборник рецептов по решению отдельных задач, а то и вовсе рассыпалась бы на противоречивые блоки расчётных приёмов.

Квантовая теория решила эту проблему, приписав частице квантовое состояние Ψ – «спин», структура которого показана на рисунке 1. Это состояние определяет вероятность попадания частиц в одно или другое пятно на экране, как показано на правой части схемы: чем ближе вектор Ψ к северному полюсу, тем больше вероятность варианта «1» и наоборот. Траектории движения частиц при этом не рассматриваются; говорят, что квантовое состояние Ψ исчезает (сворачивается, схлопывается, «коллапсирует»), тогда как вместо него возникает частица в положении «1» или «0». Говорить о траекториях частиц при этом нет смысла в силу того, что этих траекторий – как и самих частиц до измерения – не существует. Предсказать каждый конкретный исход квантовая теория также не берётся; на основе состояния Ψ рассчитываются лишь вероятности исходов «1» и «0» (рисунок 1), подтверждаемые статистикой экспериментов.

Таким образом, в момент «наблюдения» за каждой отдельной частицей причинно-следственная цепочка её положений претерпевает разрыв. Вместо предопределённого движения по непрерывной траектории через один или несколько магнитов частица как бы мерцает, появляясь в непредсказуемых точках пространства и растворяясь в «пространстве вероятностей» согласно уравнениям квантовой теории; то же самое характерно для других «квантовых» явлений. Такое «копенгагенское» понимание квантовой теории делит реальность на интуитивно понятный «классический» мир и непостижимое «квантовое зазеркалье», что с точки зрения рациональной мысли вызывает массу вопросов [56].

3 Волна – пилот

Рациональное понимание квантовой теории предложил американский физик Дэвид Бом (1917, США – 1992, Англия), показавший, что экспериментальные факты квантовой физики можно понять и без отказа от причинности [57], [58]. Открытие Бома состоит в том, что делящие пучок силы он отыскал в самой квантовой теории, созданной за 25 лет до этого. Эти силы зависят от положения частицы в пучке и определяются его квантовым состоянием, рассчитываемым согласно обычным законам квантовой теории. Действие этих сил на частицы в эксперименте Штерна-Герлаха (рисунок 2) показано на рисунке 3.

Интенсивность серой заливки на этих графиках показывает вероятность обнаружения частиц в каждой точке. Растекание этой вероятности из входного пучка по двум выходным каналам вычисляется по обычным правилам квантовой теории и определяются полярным углом θ состояния частиц Ψ (рисунок 1), с которым они входят в магнит. Если θ=90° (вектор Ψ горизонтален), то оба канала наполняются одинаковой величиной вероятности p₁=p₂=0.5 как показано на графике 3А. Если θ больше или меньше 90°, то наполнения каналов p₁, p₂ меняются согласно вероятностям на рис. 1. График 3Б показывает случай θ=66.4° при котором p₁=0.3, p₂=0.7, то есть каналы делят полную вероятность получения частицы в соотношении 30 на 70.

Рисунок 3 – Бомовская механика частиц в эксперименте Штерна-Герлаха (рисунок 2) для случаев, когда вероятности отклонения вверх равны p₁=0.5 (А) и p₁=0.3 (Б). Пунктиром отмечена область магнитного поля. Серым тоном показана вероятность обнаружения частиц. Линиями показаны траектории выборки частиц, рассчитанные по теории [59], [60]. Стрелками показан полярный угол θ ведущего состояния Ψ (рис. 1) в отдельных точках части траекторий

Бомовская добавка к этому обычному вероятностному расчёту состоит в дополнительных уравнениях, позволяющих проследить путь каждой частицы от начального положения в пучке к точке на экране (если он есть) [58]. На рисунке 3 такие траектории показаны для N=18 частиц, распределённых в плоскости перед магнитом как показано чёрными точками. Стрелки рядом с некоторыми из них показывают начальное направления вектора Ψ (1) в вертикальной плоскости, которое взято одинаковым для всех частиц. При начальном θ=90° (p₁=0.5, горизонтальные стрелки, график 3А) в каждый канал уходит по Np₁=Np₂=9 частиц. При p₁=0.3 (стрелки с наклоном θ=66.4°, график 3Б) в верхний и нижний канал должно уходить в среднем по Np₁=5.4 и Np₂=12.6 частиц соответственно.

В силу неделимости частиц, теория Бома распределяет их по каналам в соотношении 5 на 13. При этом шестая частица сверху на графике 3Б заходит в светлую область пространства с весьма низкой плотностью вероятности, склоняясь в итоге к нижнему каналу; показанное стрелкой кубитное состояние этой частицы Ψ поворачивается к варианту «0» как того требует обычный квантово-теоретический расчёт. То же самое верно для остальных частиц, однако процесс «принятия решения» идёт у них быстрее, чем у пограничной частицы 6. При этом искривление каждой траектории справа от магнита обусловлено действием найденного Бомом «квантового потенциала», определяемого для каждой частицы её квантовым состоянием (рисунок 1). Помимо обычных механических сил, каждую частицу как бы ведёт её квантовое состояние, получившее в этой связи название «волны-пилота»[6].

Как отмечается Бомом, действие волны-пилота на свою частицу аналогично действию электромагнитного сигнала на радиоуправляемый корабль [58, с. 326]. При взгляде со стороны движение такого корабля будет определяться невидимыми глазу «нелокальными» силами, учитывающими в том числе удалённые объекты, не оказывающие на корабль непосредственного воздействия. По сравнению с кинетической энергией корабля, собственная энергия такого сигнала ничтожно мала; его управленческое действие определяется не этой энергией, а исключительно информацией сигнала. Так открытие Бома, по сути, выявило информационно-управляющую функцию квантовых состояний по отношению к описываемым ими системам.

4 Управляемость в теории Бома

Таким образом, в отличие от копенгагенской интерпретации, механика Бома не противопоставляет частицам их квантовые состояния («волновые функции»), а описывает их в постоянном взаимодействии. В этой связи бомовская версия квантовой теории представляет собой перспективную модель соотношения психики и тела живых организмов, в которой управляющая функция волны-пилота по отношению к частице сходна с управляющей функцией «сознания» по отношению к телу [61], [62]. С этой моделью, однако, связана следующая трудность.

4.1 Предопределённость бомовской механики

Из графиков рисунка 3 видно, что ни одна из построенных траекторий не имеет развилок. Это значит, что движение каждой частицы полностью предопределено её ведущим квантовым состоянием и начальной координатой. Точное знание этой координаты, конечно, запрещено принципом неопределённости Гейзенберга, в силу чего результаты отдельных экспериментов Штерна-Герлаха остаются непредсказуемыми. Эта непредсказуемость не противоречит отмеченной выше предопределённости: в теории Бома, точные координаты частиц объективно существуют в каждый момент времени, но на точность их измерения (а значит и прогнозирования) природой наложены фундаментальные ограничения [63].

Сходное положение дел имеет место для прогнозирования любого процесса в природе – с той разницей, что неизбежная погрешность обусловлена не фундаментальными законами, а несовершенством приборов и методов [64]. Выходит, что отличие квантовой физики от классической состоит в том, что на движение частиц теперь действуют не только обычные (местные, локальные) силы, но и (распределённая, нелокальная) волна-пилот. Эта волна, однако, изменяется со временем в строгом соответствии с уравнением Шрeдингера. Соответственно, совместная динамика частиц и их волновых функций должна быть полностью предопределена, не оставляя места для произвольного управления.

В физике онтологическая предопределённость бомовской механики не проблема, а скорее преимущество, вписывающее квантовую теорию в детерминированную картину физического мира [65]. Применительно к психическому управлению, напротив, это свойство фатально. Полная предопределённость системы сознание (волна) – тело (частица) означает, что такое сознание столь же бессубъектно, как электромагнитная волна, «управляющая» движением робота по заданной программе в соответствии с законами физики. «Свобода» такого сознания может состоять разве что в «осознании необходимости» да выборе своих субъективных переживаний («позиции наблюдателя» [66]), без какого-либо влияния на реальность.

4.2 Управление и уровни информации

Рассматривая эту трудность, Бом предлагает следующее решение: если «квантовые» системы отличаются от «классических» своей чувствительностью к информации квантовых полей, то аналогичная разница может иметь место между живыми организмами и элементарными квантово-физическими системами. Поведение человека может быть чувствительно к информационным полям следующего уровня. Эта информация управляет квантовыми состояниями сознания подобно тому, как обычные квантовые состояния управляют движением частиц на графиках рисунка 3, отклоняя их от ньютоновских траекторий. Эта гипотеза позволяет объяснить механизм психического управления следующим образом.

Предположим, что человек способен к самопроизвольному, внеалгоритмическому изменению своей волны-пилота Ψ (рисунок 1), то есть собственного эмоционального состояния. Для такого «управления эмоциями» в психологии известно множество приёмов и техник [67]–[72]. Оставляя за скобками обсуждение этих приёмов, отметим, что разнообразие имеющейся литературы свидетельствует о достаточно широком консенсусе о возможности такого управления.

Поскольку эмоции («квалиа», чувства) носят исключительно субъективный характер, возможность управления ими редко оспаривается даже сторонниками радикальных форм детерминизма. Действительно, если «субъективная реальность», «внутренний мир» эмоций существует параллельно к реальности объективной без прямой причинной связи, то эмоциональный произвол сознания вполне может сосуществовать с предопределённостью наблюдаемого поведения. Бомовская механика устанавливает такую связь следующим образом.

5 Сознание – пилот

Рассмотрим человека, выбирающего одну из двух дорог, как показано на рисунке 4А. Подходя к этому перекрёстку, человек пользуется отлаженным двигательным алгоритмом, работающим в режиме автопилота. Сознание при этом может быть занято другими вопросами или пребывать в режиме ожидания / сна [11].

Рисунок 4. – А: Свободный выбор одного из двух вариантов пути как макроскопический аналог эксперимента Штерна-Герлаха (рисунок 2); – Б: Разметка пространства квантово-смысловых состояний субъекта Ψ (рисунок 1) главными эмоциями [11], [53].

5.1 Квантовая модель спонтанного решения

Сознание включается в процесс движения, когда человек замечает приближающуюся развилку, требующую неалгоритмического выбора. Для этого в психике человека выделяется специализированное пространство, в котором эмоционально-смысловое состояние сознания Ψ работает как описано в разделе 2.1. При этом Ψ представляет собой всю полноту информации, которой располагает субъект, по отношению к этому решению: свои предпочтения и цели, запомненную или показанную навигатором карту местности, ожидаемые последствия выбора тех или иных маршрутов, состояние организма, погодные условия, дорожные указатели, информацию на рекламном щите и так далее.

Вся эта информация обрабатывается имеющимися в распоряжении субъекта когнитивными алгоритмами, в результате чего вектор Ψ ориентируется в сторону одного из главных эмоционально-смысловых состояний на поверхности сферы, показанных рисунке 4Б. При этом вертикальная компонента вектора Ψ определяет вероятности выбора каждой из рассматриваемых альтернатив, как показано в правой части рисунка 1. В обычных моделях «копенгагенской» квантовой когнитивистики [73] дальнейшему принятию решения соответствует мгновенная свёртка (редукция, коллапс) квантовой суперпозиции в одну из базисных альтернатив «1» или «0». Свобода воли принимающего решение лица при этом может состоять в способности влиять на исход этого превращения.

5.2 Механика волевого управления

Теория Бома проясняет механизм этого влияния, заменяя материализацию волны в частицу непрерывной причинно-следственной динамикой частицы под управлением волны-пилота (раздел 3). При этом отличие от эксперимента Штерна-Герлаха (рисунок 2) состоит в том, что начальное положение человека на дороге (рис. 4А) определяется положением не одной, а множества частиц в составе организма. Точное измерение этих координат запрещено принципом неопределённости Гейзенберга, согласно которому каждое такое «измерение» возмущало бы целевую величину непредсказуемым образом; согласно теории Бома, однако, эти координаты объективно существуют и в совокупности образуют непрерывную траекторию тела на перекрёстке.

При этом общая волна-пилот частиц организма – состояние сознания Ψ (рисунок 1) – сортирует эти траектории, разводя их по макроскопически-различным каналам на схеме 4Б аналогично графикам на рисунке 3. Оценочно-нейтральный (Z=0), горизонтально-ориентированный вектор Ψ с θ=90°, например, разделит эти траектории между каналами «1» и «0» в соотношении 50 на 50. В каком из этих каналов находится человек, заранее узнать невозможно. Соответственно, исход такого эксперимента – в интерпретации Бома – предопределён множеством точно не измеримых факторов, что и приводит к его непредсказуемости ни для самого субъекта, ни для стороннего наблюдателя.

Предположенная в разделе 4.1 способность управления эмоциями означает способность управления этой сортировкой. Например, если субъект повернул своё эмоционально-смысловое состояние Ψ (схема 1) вверх, увеличив полярный угол θ с 90° до 110° градусов – то есть перешёл от нейтрального к умеренно-положительному настроению по данному вопросу – то траектории поделятся между каналами «1» и «0» не 50 на 50, а в соотношении p₁/p₀≈2, то есть примерно 67 на 33. Если же субъект сдвинул полярный угол своего состояния до θ=180°, то все траектории без исключения обязаны повернуть в русло «1». Только в этом случае, а также в случае Ψ с θ=0°, исход эксперимента становится однозначно предопределён в независимости от каких-либо других обстоятельств.

Таким образом, для вероятностного управления исходом квантовой неопределённости субъекту достаточно управления собственным эмоционально-смысловым состоянием Ψ (рисунки 1, 4Б). Этот механизм объясняет влияние сознания на коллапс волновой функции, описанный Генри Стаппом в рамках ортодоксально-копенгагенской квантовой теории [43, гл. 5; 9]. При этом подавление конкурентов желаемого варианта будущего (алгоритма, шаблона, когнитивно-поведенческого стереотипа) происходит благодаря отрицательному (θ≪90°) эмоционально-смысловому отношению к ним управляющего субъекта.

Такое управление не влияет на движение материальных объектов вопреки законам Ньютона и Максвелла, законам сохранения энергии и импульса. Волевое усилие меняет лишь эмоционально-смысловое состояние субъекта Ψ, которое само по себе энергией (измеримой современными методами) не обладает. Сортируя траектории частиц по макроскопическим каналам в соответствии с законами квантовой механики (рисунок 3), это состояние субъекта выполняет информационно-управляющую функцию по отношению к ведомому им телу, двигающемуся за счёт собственных сил [61], [62].

Таким образом бомовская механика предоставляет физический механизм для «психической детерминации» [12] и «информационной причинности» [16],[17]. При этом в технической терминологии эмоция-квалиа Ψ (рисунки 1, 4Б) представляет собой управляющий параметр [74], передаваемый субъектом на тело организма как объект управления [75], [76]. Cпособность к намеренному управлению этим параметром соответствует понятию силы воли [77]–[79]; прямое управление чем-либо другим – например, перемещением руки или камня одним лишь волевым усилием – противоречило бы законам физики. Таким образом философско-психологические теории подобных процессов [5], [80]–[84] получают естественнонаучную основу с возможностью математической формализации.

6 Обсуждение

На первый взгляд может показаться, что предложенная теория психического управления требует пересмотра базовых философских понятий. Это отчасти верно для западной философии глубинного детерминизма [65], где понятие об управлении ограничено частными проявлениями. Так, английские термины control, management, administration, guiding, power, regulation, government, rule описывают технические, социальные, бюрократические, хозяйственные и другие аспекты управления, но не коренной смысл этого понятия. Не позволяя ухватить суть явления, такая понятийная неопределённость запутывает как прирождённых, так и инициативных носителей английской языковой матрицы (сноска 1).

В этом отношении русский язык гораздо точнее. Объективная многовариантность будущего с возможностью волевого управления ею есть глубинная предпосылка понятий о свободе и ответственности, лежащих в основе русской культуры [85], [86]. Прописана она и у Аристотеля, согласно которому потенциальная возможность (Δύναμνς) воплощается в действительность (Εντελέχεια) посредством энергии (Ενέργεια) [24], [26]. В этой триаде потенциальная возможность соответствует квантовой многовариантности будущего, а промежуточное звено – энергия-сила (воли) – есть этап психического управления по выбору одного из вариантов.

В философиях нового времени эти два элемента ушли в тень успехов классической физики, абсолютный детерминизм которой во многом обусловил современное научное мировоззрение [65]. «Физический мир» имени Ньютона–Лапласа–Эйнштейна [87] не предполагает ни личной свободы, ни субъективного управления, ни ответственности за него; из аристотелевской триады осталась лишь объективная и полностью предопределённая действительность — часовой механизм, частями которого служат биологические машины. Произошло онтологическое самоуничтожение человека в гуманитарном смысле этого слова [1], [2], [3]; классическая философия прошла полный цикл от рождения до смерти субъекта [88], [89].

Квантовая физика обнаружила выход из этого тупика. Согласно Гейзенбергу, алгебра квантовой теории есть не что иное, как количественная разработка аристотелевских понятий энергии и потенции [25, с. 393]. В физической картине мира впервые появилось место, научная терминология и математический аппарат для описания психики и управления как объективной и неотъемлемой части природы [43], [44], [45], [90]. При этом эмоционально-смысловая механика управления в представленной модели означает, что не-психического управления не бывает; любое управление осуществляется определённым субъектом – будь то человек, атом, общество или живая клетка [32], [91], [92]. Соответственно этому любая случайность есть не «скрытая закономерность» (сноска 3), а объект управления одного или нескольких субъектов.

В этом свете понятие об управлении как об искусстве возможного раскрывается как искусство осуществления вариантов будущего, отвечающих намерениям субъекта; при этом слово «искусство» (а не метод, технология, ремесло и т.п.) верно отражает неалгоритмическую природу управления. Это понимание открывает для научного исследования новый круг вопросов, в связи с чем необходимо сделать ряд замечаний.

6.1 Материальный носитель и формализация субъектности

Представленная модель дополняет теории «психической детерминации» (раздел 1.1) и «информационной причинности» (раздел 1.2) как в концептуально-понятийном, так и в математическом отношении. Так, управляющая ходом физических процессов квантово-психическая («активная» [58]) информация есть их неотъемлемая часть, хотя материальный носитель этой информации остаётся предметом исследований. Будь то плотное вещество нервной системы или физические поля [93]–[96], психическое управление – как и другие явления квантовой природы – выводить в область нефизически-сверхъестественных явлений вряд ли уместно.

Математическая форма представленной модели не означает алгоритмизации психического управления, что невозможно по определению. В каждом конкретном случае для субъектного произвола есть больший или меньший коридор объективных вариантов, в рамках которого количественный прогноз возможен лишь в вероятностном смысле. Такой прогноз вполне отвечает задаче математизации субъектной психологии, поставленной Брушлинским и Ломовым [7, с. 51–61], [12]. При этом представленный подход дополняет модели копенгагенской квантовой когнитивистики [73], раскрывая принципы взаимодействия тела и психики живых организмов [61], [62].

6.2 Сопряжение волевых управлений

Разработанная модель применима в социологии, управлении, биологии, психологии, этике и других субъект-ориентированных областях знания. Динамика социальных процессов, в частности, зависит от принципов сложения множества субъективных управлений по отношению к рассматриваемой многовариантности будущего. При этом каждый вовлечённый субъект может обладать различными возможностями управления по отношению к ансамблю частиц, приближающихся к точке би- или полифуркации (рисунок 4А) [97]; вместе с этим возможно как конструктивное, так и деструктивное сложение, «интерференция» воль субъектов различной силы, участвующих в управлении рассматриваемой неопределённостью[7]. Разработанный подход открывает возможности для количественного моделирования подобных процессов от микроскопического [98], [99] до общественного и цивилизационного масштаба [100]–[102].

6.3 Неустранимая случайность

В силу коллективной природы биологического интеллекта [103], множественность управлений имеет место и в деятельности отдельного человека – в каком случае вложенными субъектами являются отдельные клетки и органы, действия которых (например, по саморегуляции организма) относятся к подсознательной области психики [11]. Из-за этой множественности управлений любое волевое решение оставляет определённую долю неподконтрольной какому-либо одному субъекту случайности.

Так, можно принять, казалось бы, твёрдое решение об участии в мероприятии, но на деле окажется, что рейс задерживается, машина «случайно» сломалась или попала в пробку, испортилась погода, заболел зуб или потерян паспорт. Множеству такого рода маловероятных вариантов соответствуют редкие траектории в «белой» зоне на графиках рисунка 3. Находясь вне нашего контроля, какая-то их часть всегда готова выступить для нас как непредвиденный случай [104] – у которого, согласно русскому языку, тоже есть своя воля.

7 Заключение

Проблема субъектности отличается широчайшей кросс-дисциплинарностью, «сводящей в один фокус» философию, психологию, антропологию, нейрофизиологию, кибернетику, социологию, экономику, политику и даже богословие [105]. Настоящая работа, отчасти ожидаемо [106], [107], [108], добавляет в этот букет квантовую физику. Связанная с этим новая терминология, усугубляемая наличием математических символов (разделы 2, 3) – дополнительное усложнение и без того сложной проблемы.

Этой немалой ценой решена задача размещения субъектности и управления в физической картине мира, без которого связанные с этими понятиями гуманитарные исследования повисают в воздухе. Представленный подход позволяет ясно ответить на вопрос, «о чём идёт речь», нередко адресуемый философам субъектности и сознания со стороны материалистического детерминизма: речь идёт об управлении выбором того или иного варианта потенциально возможного будущего путём управления квантово-психическим состоянием соответствующего субъекта.

При этом представленная модель – в отличие от классической психофизики времён Павлова – не привела к механистическому выхолащиванию темы. Напротив, поддержку нашёл весьма радикальный тезис о том, что любое управление, по сути, есть «управление собой», то есть эмоционально-смысловым состоянием собственного сознания. Имея ввиду отмеченную выше коллективную природу субъектности (раздел 6), этот тезис не накладывает каких-либо ограничений на тип и масштаб принимаемых решений: ими могут быть как многочисленные выборы повседневного поведения, так и точки бифуркации масштабных исторических процессов, в управление которыми вовлечено множество субъектов. Эта универсальность делает разработанную модель психического управления применимой в большом спектре наук о природе и человеке.

Список литературы

1. Хисамбеев Ш. Р. Проблема субъектности в философии и психологии // Психологические исследования. – 2015. – Т. 8. – № 39. – C. 1–9. DOI: 10.54359/ps.v8i39.569

2. Брушлинский А. В. Психология субъекта / отв. ред. Знаков В. В. – Санкт-Петербург: Алетейя, 2003. – 272 с.

3. Леонтьев Д. А. Что дает психологии понятие субъекта: субъектность как измерение личности // Эпистемология и философия науки. – 2010. – Т. 25. – № 3. – C. 136–153. DOI: 10.5840/eps201025361.

4. Винер Н. Кибернетика или управление и связь в животном и машине. – М.: Советское радио, 1968. – 330 с.

5. James W. Are We Automata? // Mind. – 1879. – № 4. – C. 1–22.

6. Агеева Н. А. Проблема субъектности в контексте научно-технологического развития // Современные научные исследования и инновации. – 2015. – № 4. – C. 2–10.

7. Ломов Б. Ф. Методологические и теоретические проблемы психологии. – М: Наука, – 1984. – 445 с.

8. Винобер А. В. Философия права: свобода воли и правосознание в контексте развития искусственного интеллекта // Биосферное хозяйство: теория и практика. – 2022. – Т. 53. – № 12. – C. 19–26.

9. Лазовский А. И. Детерминизм и свобода воли в биологии и философии человека как предпосылка создания свободного сознания у искусственного интеллекта // Вестник Армавирского государственного педагогического университета. – 2023. – № 3. – C. 110–117.

10. Рубинштейн С. Л. Проблемы общей психологии. – М: Педагогика, 1973. – 424 с.

11. Surov I. A. Signal – Qualia – Symbol: Cognitive Hierarchy of Information Codes // Natural Systems of Mind. – 2024. – Vol. 4. – № 2. – Pp. 21–38. DOI: 10.38098/nsom_2024_04_03_02.

12. Брушлинский А. В. О соотношении кибернетики, математики и психологии // Психология мышления и кибернетика. – М: Мысль, 1970. – C. 161–185.

13. Суров И. А. Субъектность естественного и искусственного интеллекта // Человек, субъект, личность: перспективы психологических исследований. – Москва: ИП РАН, 2023. – C. 226–231.

14. Чеснокова А. Г. Детерминизм, историзм и принцип восхождения от абстрактного к конкретному в психологической теории С. Л. Рубинштейна // Методология и история психологии. – 2007. – № 4. – C. 83–98.

15. Лешкевич Т. Г. Проблема субъектности и бессубъектное состояние России в контексте экономоцентричности современной эпохи // Научная мысль Кавказа. – 2012. – № 2. – С. 12–20.

16. Дубровский Д. И. Проблема свободы воли и современная нейронаука // Журнал высшей нервной деятельности им. И. П. Павлова. – 2017. – Т. 67. – № 6. – C. 739–754. DOI: 10.7868/S0044467717060089.

17. Дубровский Д. И. Проблема «сознание и мозг». Теоретическое решение основных вопросов // Социальные и гуманитарные науки на Дальнем Востоке. – 2018. – Т. 15. – № 2. – C. 14–29. DOI: 10.31079/1992-2868-2018-15-2-14-29.

18. Landauer R. Computation: A Fundamental Physical View // Physica Scripta. – 1987. – Vol. 35. – № 1. – Pp. 88–95. DOI: 10.1088/0031-8949/35/1/021.

19. Панов А. Д. Технологическая сингулярность, теорема Пенроуза об искусственном интеллекте и квантовая природа сознания // Информационные технологии. – 2014. – № 5. – C. 1–32.

20. Сахаров Д. А., Кузнецов О. П., Дьяконова В. Е., Жилякова Л. Ю., Воронцов Д. Д. Химические языки нервных систем. – М: Издательский Дом ЯСК, 2024. – 216 с.

21. Девятко И. В. Каузальная замкнутость физического и субстанциальный дуализм // Вестник Московского государственного лингвистического университета. Серия 7. философия. – 2025. – Т. 49. – № 2. – C. 3–20. DOI: 10.55959/MSU0201-7385-7-2025-2-3-20.

22. Дубровский Д. И. Зачем субъективная реальность, или «Почему информационные процессы не идут в темноте?» (ответ Д. Чалмерсу) // Вопросы Философии. – 2007. – № 3. – C. 90–104.

23. Бом Д. Причинность и случайность в современной физике. – М: Издательство иностранной литературы, 1959. – 249 с.

24. Севальников А. Ю. Играет ли Бог в кости? // Электронный философский журнал Vox. – 2015. – Т. 18. – C. 1–15.

25. Гейзенберг В. Физика и философия. Часть и целое. – М: Наука, 1989. – 400 с.

26. Севальников А. Ю. Онтология квантовой механики, или от физики к философии // Метафизика. – 2014. – Т. 12. – № 2. – C. 77–99.

27. Jaeger G. Quantum Potentiality Revisited // Philosophical Transactions of the Royal Society A. – 2017. – Vol. 375. – Pp. 1–14. DOI: 10.1098/rsta.2016.0390.

28. Jaeger G. “Wave-packet Reduction” and the Quantum Character of the Actualization of Potentia // Entropy. – 2017. – Vol. 19. – № 10. – Pp. 1–11. DOI: 10.3390/e19100513.

29. Черепанов И. В. Роль квантовой механики в понимании феномена сознания // Вестник РУДН. Серия: философия. – 2022. – Т. 26. – № 4. – C. 770–789. DOI: 10.22363/2313-2302-2022-26-4-770-789.

30. Tegmark M. Why the Brain Is Probably not a Quantum Computer // Information Sciences. – 2000. – Vol. 128. – № 3–4. – Pp. 155–179. DOI: 10.1016/s0020-0255(00)00051-7.

31. Либерман Е. А. Предельный молекулярный квантовый регулятор // Биофизика. – 1983. – Т. 28. – № 1. – C. 183–185.

32. Либерман Е. А. Как работает живая клетка (нейрон). – М: Знание, 1990. – 64 с.

33. Fisher M. P. A. Quantum Cognition: The Possibility of Processing with Nuclear Spins in the Brain // Annals of Physics. – 2015. – Vol. 362. – Pp. 593–602. DOI: 10.1016/j.aop.2015.08.020.

34. Weingarten C. P., Doraiswamy P. M., Fisher M. P. A. A New Spin on Neural Processing: Quantum Cognition // Frontiers in Human Neuroscience. – 2016. – Vol. 10, October. – Pp. 1–5. DOI: 10.3389/fnhum.2016.00541.

35. Sbitnev V. I. Quantum Consciousness in Warm, Wet and Noisy Brain // Modern Physics Letters B. – 2016. – Vol. 30. – № 28. – P. 1650329. DOI: 10.1142/S0217984916503292.

36. Adams B., Petruccione F. Quantum Effects in the Brain: A review // AVS Quantum Science. – 2020. – Vol. 2. – Pp. 1–16. DOI: 10.1116/1.5135170.

37. Винник Д. В. Квантовые свойства в физической организации мозга: амплификация или нивелировка? // Философия науки. – 2020. – № 1. – C. 96–118. DOI: 10.15372/PS20200106

38. Wu W., Zhu J., Yao Y., Lan Y. Can Molecular Quantum Computing Bridge Quantum Biology and Cognitive Science? // Intelligent Computing. – 2024. – Vol. 3. – Pp. 1–8. DOI: 10.34133/icomputing.0072.

39. Igamberdiev A. U., Shklovskiy-Kordi N. E. Physical Limits of Natural Computation as the Biological Constraints of Morphogenesis, Evolution, and Consciousness: On the 100th Anniversary of Efim Liberman (1925–2011) // BioSystems. – 2025. – Vol. 251. – Pp. 1–9. DOI: 10.1016/j.biosystems.2025.105451.

40. Vattay G., Kauffman S., Niiranen S. Quantum Biology on the Edge of Quantum Chaos // PLoS ONE. – 2014. – Vol. 9. – № 3. – P. e89017. DOI: 10.1371/journal.pone.0089017.

41. Hameroff S. Consciousness, Cognition and the Neuronal Cytoskeleton – A New Paradigm Needed in Neuroscience // Frontiers in Molecular Neuroscience. – 2022. – Vol. 15. – P. 869935. DOI: 10.3389/fnmol.2022.869935.

42. Фок В. А. Об интерпретации квантовой механики // Успехи физических наук. – 1957. – Т. LXII. – № 4. – C. 461–474.

43. Гриб А. А. Квантовый индетерминизм и свобода воли // Философия науки. – 2009. – Т. 14. – № 1. – C. 5–24.

44. Суров И. А. Квантовая концепция свободы выбора // Ученые записки Института психологии Российской академии наук. – 2023. – Т. 3. – № 4. – C. 68–82. DOI: 10.38098/proceedings_2023_03_04_07.

45. Stapp H. P. Quantum Theory and Free Will. – Cham: Springer International Publishing, 2017. – 142 p. DOI: 10.1007/978-3-319-58301-3.

46. Иваницкий А. М. Детерминизм и свобода выбора в работе мозга // Журнал высшей нервной деятельности им. И. П. Павлова. – 2015. – Т. 65. – № 4. – C. 503–512. DOI: 10.7868/S004446771504005X.

47. Vujanac A., Srejovic I., Zivkovic V., Jeremic N., Jeremic J., Bolevich S., Bolevich S., Jakovljevic V. Quantum Nature of Consciousness – Double Slit Diffraction Experiment in Medicine // Medical Hypotheses. – 2019. – Vol. 133. – № 109382. – Pp. 1–7. DOI: 10.1016/j.mehy.2019.109382.

48. Еськов В. В., Филатова О. Е., Мельникова Е. Г., Самойленко И. С. Экспериментальное доказательство квантовой теории сознания // Нейронаука для медицины и психологии: XIX Международный междисциплинарный конгресс. Судак, Крым, Россия; 30 мая – 10 июня 2023 г.: Труды Конгресса / Под ред. Е. В. Лосевой и Н. И. Хорсевой – Москва: МАКС Пресс, 2023. – C. 117–118. DOI: 10.29003/m3235.sudak.ns2023-19/117-118.

49. Craddock T. J. Quantum Mechanisms in the Brain: from Conjectures and Theories to Experimental Evidence // Quantum Effects and Measurement Techniques in Biology and Biophotonics II / Ed.: Aiello C., Polyakov S. V., Derr P. – San Francisco, United States: SPIE, – 2025. – P. 2. DOI: 10.1117/12.3043206.

50. Wiest M. C. A Quantum Microtubule Substrate of Consciousness Is Experimentally Supported and Solves the Binding and Epiphenomenalism Problems // Neuroscience of Consciousness. – 2025. – Vol. 2025. – № 1. DOI: 10.1093/nc/niaf011.

51. Аллахвердов В. М. Как сознание выбирает одно значение из многих возможных? // Петербургский психологический журнал. – 2015. – № 13.

52. Суров И. А. Управленческая функция и биологический носитель в квантовой модели эмоционального смысла // Сибирский психологический журнал. – 2023. – Т. 89. – C. 44–64. DOI: 10.17223/17267080/89/3.

53. Суров И. А. Какая разница? Прагматическая формализация смысла // Искусственный интеллект и принятие решений. – 2023. – № 1. – C. 78–89. DOI: 10.14357/20718594230108.

54. Торсунова Ю. П., Афанасьева Н. В. Морфология и функционирование лимбической системы: обзор литературы // Пермский медицинский журнал. – 2016. – Т. 40. – № 1. – С. 61–77. DOI: 10.17816/pmj40161-77.

55. Gerlach W., Stern O. Der experimentelle Nachweis der Richtungsquantelung im Magnetfeld // Zeitschrift für Physik. – 1922. – Vol. 9. – № 1. – Ss. 349–352. DOI: 10.1007/BF01326983.

56. Антипенко Л. Г., Беляков А. В., Владимиров Ю. С., Годарев-Лозовский М. Г., Копейкин К. В., Липкин А. И., Никулов А. В., Панов А. Д., Севальников А. Ю., Сергиевская Г. Н., Спасков А. Н., Терехович В. Э. Проблема реализма в современной квантовой механике. Материалы дискуссии // Философия науки и техники. – 2016. – Т. 21. – № 2. – C. 34–64. DOI: 10.21146/2413-9084-2016-21-2-34-64.

57. Bohm D. A Suggested Interpretation of the Quantum Theory in Terms of “Hidden” Variables. I // Physical Review. – 1952. – Vol. 85. – № 2. – Pp. 166–179. DOI: 10.1103/PhysRev.85.166.

58. Bohm D., Hiley B. J., Kaloyerou P. N. An Ontological Basis for the Quantum Theory // Physics Reports. – 1987. – Vol. 144. – № 6. – Pp. 321–375. DOI: 10.1016/0370-1573(87)90024-X.

59. Bohm D., Schiller R., Tiomno J. A Causal Interpretation of the Pauli Equation (A) // Nuovo Cimento. – 1955. – Vol. 1. – № 1. – Pp. 48–66. DOI: 10.1007/BF02743528.

60. Dewdney C., Holland P. R., Kyprianidis A. What Happens in a Spin Measurement? // Physics Letters A. – 1986. – Vol. 119. – № 6. – Pp. 259–267. DOI: 10.1016/0375-9601(86)90144-1.

61. Bohm D. A New Theory of the Relationship of Mind and Matter // Philosophical Psychology. – 1990. – Vol. 3. – № 2–3. – Pp. 271–286. DOI: 10.1080/09515089008573004.

62. Hiley B. J., Pylkkänen P. Can Mind Affect Matter Via Active Information? // Mind and Matter. – 2005. – Vol. 3. – № 2. – Pp. 7–27.

63. Atmanspacher H. Determinism Is Ontic, Determinability Is Epistemic // Between Chance and Choice: Interdisciplinary Perspectives on Determinism. – Thorverton UK: Imprint Academic, 2002. – Pp. 49–74.

64. Пределы предсказуемости: сб. ст. / ред.-сост. Ю. А. Кравцов. – М.: ЦентрКом, 1997. – 248 с.

65. Suppes P. The Transcendental Character of Determinism // Midwest Studies in Philosophy. – 1993. – Vol. 18. – Pp. 242–257. DOI: 10.1111/j.1475-4975.1993.tb00266.x.

66. Менский М. Сознание и квантовая механика. – Фрязино: Век2, 2011. – 320 с.

67. Горбунова М. Ю. Эмоции в социальном управлении: теоретическая модель // Государственное управление. Электронный вестник. – 2011. – Т. 26. – С. 17.

68. Гоулман Д., Бояцис Р., Макки Э. Эмоциональное лидерство: Искусство управления людьми на основе эмоционального интеллекта. Пер. с англ. 3-е изд. – М: Альпина Бизнес Букс, 2009. – 301 с.

69. Иванова С. В. Эмоциональный интеллект: что это? (аналитический обзор литературы по эмоциональному интеллекту в педагогическом аспекте) // Ценности и смыслы. – 2022. – Т. 80. – № 4. – C. 6–53. DOI: 10.24412/2071–6427–2022–4–6–53.

70. Крюкова Е. А. Управление эмоциями как фактор эффективного менеджмента // Российское предпринимательство. – 2015. – Т. 16. – № 12. – C. 1937–1948. DOI: 10.18334/rp.16.12.412.

71. Карузо Д. Р., Сэловей П. Эмоциональный интеллект руководителя. Как развивать и применять. – СПб.: Питер, 2017. – 320 с.

72. Кубанова А. К. Эмоциональные процессы и управление эмоциями // Власть истории – История власти. – 2022. – Т. 8. – № 5. – C. 63–67.

73. Khrennikov A. Y. Ubiquitous Quantum Structure: From Psychology to Finance. – Berlin, Heidelberg: Springer Berlin Heidelberg, – 2010. – 216 p. DOI: 10.1007/978-3-642-05101-2.

74. Микони С. В. Системный и семантический анализ понятия «управление» // Компьютерная лингвистика и вычислительные онтологии. – 2019. – № 3. – C. 29–39. DOI: 10.17586/2541-9781-2019-3-29-39.

75. Sanz R., Sánchez-Escribano M. G., Herrera C. A Model of Emotion as Patterned Metacontrol // Biologically Inspired Cognitive Architectures. – 2013. – Vol. 4. – Pp. 79–97. DOI: 10.1016/j.bica.2013.02.001.

76. Pérez C. H., Sanz R. Emotion as Morphofunctionality // Artificial Life. – 2013. – Vol. 19. – № 1. – Pp. 133–148. DOI: 10.1162/ARTL_a_00086.

77. Ильин Е. П. Психология воли. – СПб.: Питер, 2009. – 368 с.

78. Черкашина В. В. Понятие «воля»: на пути от философии к психологии // Идеи и идеалы. – 2019. – Т. 11. – № 4. – C. 107–118. DOI: 10.17212/2075-0862-2019-11.4.1-107-118.

79. Шляпников В. Н. Воля: потерянное звено современной зарубежной психологии // Экспериментальная психология. – 2022. – Т. 15. – № 1. – C. 72–87. DOI: 10.17759/exppsy.2022150105.

80. Damasio A. Descartes’ Error: Emotion, Reason, and the Human Brain. New York: Putnam, 1994. – 312 p.

81. Dukes D., Abrams K., Adolphs R., Ahmed M. E., Beatty A., Berridge K. C., Broomhall S., Brosch T., Campos J. J., Clay Z., Clément F., Cunningham W. A., Damasio A., Damasio H., D’ Arms J., Davidson J. W., de Gelder B., Deonna J., de Sousa R., Ekman P., Ellsworth P. C., Fehr E., Fischer A., Foolen A., Frevert U., Grandjean D., Gratch J., Greenberg L., Greenspan P., Gross J. J., Halperin E., Kappas A., Keltner D., Knutson B., Konstan D., Kret M. E., LeDoux J. E., Lerner J. S., Levenson R. W., Loewenstein G., Manstead A. S. R., Maroney T. A, Moors A., Niedenthal P., Parkinson B., Pavlidis I., Pelachaud C., Pollak S. D., Pourtois G., Roettger-Roessler B., Russell J. A., Sauter D., Scarantino A., Scherer K. R., Stearns P., Stets J. E., Tappolet C., Teroni F., Tsai J., Turner J., Reekum C. V., Vuilleumier P., Wharton T., Sander D. The Rise of Affectivism // Nature Human Behaviour. – 2021. – Vol. 5. – № 7. – Vol. 816–820. DOI: 10.1038/s41562-021-01130-8.

82. Сериков А. Е. Эмоции и свобода воли в контексте нейрофизиологии // Вестник Самарской гуманитарной академии. Серия: Философия. Филология. – 2012. – Т. 11. – № 1. – C. 37–52.

83. Scarantino A. How to Do Things with Emotional Expressions: The Theory of Affective Pragmatics // Psychological Inquiry. – 2017. – Vol. 28. – № 2–3. – Pp. 165–185. DOI: 10.1080/1047840X.2017.1328951.

84. Lerner J. S., Dorison C. A., Klusowski J. How Do Emotions Affect Decision Making? // Emotion Theory: The Routledge Comprehensive Guide. – Abingdon-on-Thames, UK: Routledge, 2023. – Pp. 447–468. DOI: 10.4324/9781003469018-30.

85. Суров И. А. Свобода воли: культурные коды и уроки истории // Ценности и смыслы. – 2025. – Т. 95. – № 1. – C. 79–94. DOI: 10.24412/2071-6427-2025-1-79-94.

86. Суров И. А. Квантовые основы русской философии управления // Философия и культура информационного общества: тезисы докладов Тринадцатой Международной научно-практической конференции, г. Санкт-Петербург, 20–22 ноября 2025 г. – СПб.: ГУАП, 2025. – С. 220–222.

87. Einstein A., Podolsky B., Rosen N. Can Quantum-Mechanical Description of Physical Reality be Considered Complete? // Physical Review. – 1935. – Vol. 47. – P. 777. DOI: 10.1103/PhysRev.47.777.

88. Оболкина С. В. Краткий очерк машинизма // Идеи и идеалы. – 2025. – Т. 17. – № 3. – C. 124–143. DOI: 10.17212/2075-0862-2025-17.3.1-124-143.

89. Гаспарян Д. Рождение и смерть субъекта. – [б.и.], 2024. – 211 с. URL: https://publications.hse.ru/pubs/share/direct/800279964.pdf (дата обращения 30.12.2025).

90. Kauffman S. A., Gare A. Beyond Descartes and Newton: Recovering Life and Humanity // Progress in Biophysics and Molecular Biology. – 2015. – Vol. 119. – № 3. – Pp. 219–244. DOI: 10.1016/j.pbiomolbio.2015.06.003.

91. Surov I. A., Melnikova E. N. Subjectness of Intelligence: Quantum-Theoretic Analysis and Ethical Perspective // Foundations of Science. – 2024. – Vol. 30. – № 3. – Pp. 787–809. DOI: 10.1007/s10699-024-09947-y.

92. Surov I. A. Space, Time and Life in Quantum-Semiotic View // Cybernetics and Physics. – 2024. – Vol. 13. – № 1. – Pp. 82–92. DOI: 10.35470/2226-4116-2024-13-1-82-92.

93. Гурвич А. Г. Принципы аналитической биологии и теории клеточных полей. – М: Наука, 1991. – 288 с.

94. Hunt T., Jones M. Fields or Firings? Comparing the Spike Code and the Electromagnetic Field Hypothesis // Frontiers in Psychology. – 2023. – Vol. 14. – P. 1029715. DOI: 10.3389/fpsyg.2023.1029715.

95. Levin M., Martyniuk C. J. The Bioelectric Code: An Ancient Computational Medium for Dynamic Control of Growth and Form // Biosystems. – 2018. – Vol. 164. – Pp. 76–93. DOI: 10.1016/j.biosystems.2017.08.009.

96. Суров И. А. Квантовая когнитивистика и нейро-полевой дуализм // Нейронаука для медицины и психологии: XXI Международный междисциплинарный конгресс. Судак, Крым, Россия; 30 мая – 10 июня 2025 г.: Труды Конгресса / Под ред. Е. В. Лосевой и Н. И. Хорсевой – Москва: МАКС Пресс, 2025. – C. 235–236. DOI: 10.29003/m4580.sudak.ns2025-21/235-236

97. Скотникова И. Г. Категория «субъект» и уровни субъектности // Личность и бытие: субъектный подход. К 75-летию со дня рождения А. В. Брушлинского. – Москва: Институт психологии РАН, 2008. – C. 76–80.

98. Radin D., Michel L., Johnston J., Delorme A. Psychophysical Interactions with a Double-Slit Interference Pattern // Physics Essays. – 2013. – Vol. 26. – № 4. – Pp. 553–566. DOI: 10.4006/0836-1398-26.4.553.

99. Barkai E., Garini Y., Metzler R. Strange Kinetics of Single Molecules in Living Cells // Physics Today. – 2012. – Vol. 65. – № 8. – Pp. 29–35. DOI: 10.1063/PT.3.1677.

100. Скачков А. С. Субъектность человечества // Вестник ЧитГУ. – 2010. – Т. 1, – № 58. – С. 136–141.

101. Проблема сборки субъектов в постнеклассической науке / под ред. Аршинов В. И., Лепский В. Е. – М: ИФРАН, 2010. – 271 с.

102. Суров И. А. Техноязычество: цифровые идолы и концентрация управления // Технологос. – 2025. – № 3. – С. 76–90. DOI: 10.15593/perm.kipf/2025.3.07.

103. McMillen P., Levin M. Collective Intelligence: A Unifying Concept for Integrating Biology Across Scales and Substrates // Communications Biology. – 2024. – Vol. 7. – P. 378. DOI: 10.1038/s42003-024-06037-4.

104. Душенко К. «Случай, мгновенное орудие провидения»: культурно-исторический фон пушкинского афоризма // Литературоведческий журнал. – 2021. – № 1. – Pp. 38–54. DOI: 10.31249/litzhur/2021.51.04.

105. Тульчинский Г. Л. Проблема субъектности как фокусировка междисциплинарности // Technology and Language. – 2023. – Vol. 4. – № 4. – Pp. 75–88. DOI: 10.48417/technolang.2023.04.07.

106. Буданов В. Г., Герасимова И. А., Плохова М. А. Квантовая теория и проблема сознания (Перспектива междисциплинарного сотрудничества) // Эпистемология и философия науки. – 2005. – Т. 6. – № 4. – С. 204–222. DOI: 10.5840/eps20056417

107. Аршинов В. И., Буданов В. Г. Квантово-сложностная парадигма. Междисциплинарный контекст. – Курск: Университетская книга, 2015. – 136 с.

108. Аршинов В. И., Буданов В. Г. Становление методологии сложностно-семиотического мышления в диалоге с квантовой механикой // Вопросы Философии. – 2022. – № 8. – C. 77–85. DOI: 10.21146/0042-8744-2022-8-77-85.

References

1. Khisambeev Sh. R. The Problem of Subjectness in Philosophy and Psychology [Problema subektnosti v filosofii i psikhologii]. Psikhologicheskie issledovaniya (Psychological Studies), 2015, vol. 8, no. 39. pp. 1–9. DOI: 10.54359/ps.v8i39.569

2. Brushlinskiy A. V.; Znakov V. V. (Ed.) Psychology of Subject [Psikhologiya subekta]. Saint Peterburg: Aleteyya, 2003, 272 p.

3. Leontev D. A. What Gives Psychology the Concept of a Subject: Subjectness as a Dimension of Personality [Chto daet psikhologii ponyatie subekta: subektnost kak izmerenie lichnosti]. Epistemologiya i filosofiya nauki (Epistemology & Philosophy of Science), 2010, vol. 25, no. 3, pp. 136–153. DOI: 10.5840/eps201025361.

4. Wiener N. Cybernetics: Or Control and Communication in the Animal and the Machine [Kibernetika ili upravlenie i svyaz v zhivotnom i mashine]. Moscow: Sovetskoe radio, 1968, 330 p.

5. James W. Are We Automata? Mind, 1879, no. 4, pp. 1–22.

6. Ageeva N. A. The Problem of Subjectiveness in the Context of Scientific-Technological Development [Problema subektnosti v kontekste nauchno-tekhnologicheskogo razvitiya]. Sovremennye nauchnye issledovaniya i innovatsii (Modern Scientific Researches and Innovations), 2015, no. 4, pp. 2–10.

7. Lomov B. F. Methodological and Theoretical Problems of Psychology [Metodologicheskie i teoreticheskie problemy psikhologii]. Moscow: Nauka, 1984, 445 p.

8. Vinober A. V. Philosophy of Law: Free Will and Legal Awareness in the Context of the Development of Artificial Intelligence [Filosofiya prava: svoboda voli i pravosoznanie v kontekste razvitiya iskusstvennogo intellekta]. Biosfernoe khozyaystvo: teoriya i praktika (Biosphere Farming: Theory and Practice), 2022, vol. 53, no. 12, pp. 19–26.

9. Lazovskiy A. I. Determinism and Free Will in Human Biology and Philosophy as a Prerequisite for Creating a Free Consciousness in Artificial Intelligence [Determinizm i svoboda voli v biologii i filosofii cheloveka kak predposylka sozdaniya svobodnogo soznaniya u iskusstvennogo intellekta]. Vestnik Armavirskogo gosudarstvennogo pedagogicheskogo universiteta (The Bulletin of Armavir State Pedagogical University), 2023, no. 3, pp. 110–117.

10. Rubinshteyn S. L. Problems of General Psychology [Problemy obschey psikhologii]. Moscow: Pedagogika, 1973, 424 p.

11. Surov I. A. Signal – Qualia – Symbol: Cognitive Hierarchy of Information Codes. Natural Systems of Mind, 2024, vol. 4, no. 2, pp. 21–38. DOI: 10.38098/nsom_2024_04_03_02.

12. Brushlinskiy A. V. On the Relationship between Cybernetics, Mathematics and Psychology [O sootnoshenii kibernetiki, matematiki i psikhologii. Psikhologiya myshleniya i kibernetika]. Moscow: Mysl, 1970, pp. 161–185.

13. Surov I. A. Subjectness of Natural and Artificial Intelligence [Subektnost estestvennogo i iskusstvennogo intellekta]. Chelovek, subekt, lichnost: perspektivy psikhologicheskikh issledovaniy (Man, Subject, Personality: Perspectives of Psychological Research). Moscow: IP RAN, 2023, pp. 226–231.

14. Chesnokova A. G. Determinism, Historicism and the Principle of Ascent from the Abstract to the Concrete in S. L. Rubinstein’s Psychological Theory [Determinizm, istorizm i printsip voskhozhdeniya ot abstraktnogo k konkretnomu v psikhologicheskoy teorii S. L. Rubinshteyna]. Metodologiya i istoriya psikhologii (Methodology and History of Psychology), 2007, no. 4, pp. 83–98.

15. Leshkevich T. G. The Problem of the Subjectivity and Non-Subject State of Russia in Context of Modern Epoch [Problema subektnosti i bessubektnoe sostoyanie Rossii v kontekste ekonomocentrichnosti sovremennoy epokhi]. Nauchnaya mysl Kavkaza (Scientific Thought of Caucasus), 2012, no. 2, pp. 12–20.

16. Dubrovskiy D. I. The Problem of Free Will and Modern Neuroscience [Problema svobody voli i sovremennaya neyronauka]. Zhurnal vysshey nervnoy deyatelnosti imeni I. P. Pavlova (I. P. Pavlov Journal of Higher Nervous Activity), 2017, vol. 67, no. 6, pp. 739–754. DOI: 10.7868/S0044467717060089.

17. Dubrovskiy D. I. The Problem of “Consciousness and Brain”. Theoretical Solution of the Main Issues [Problema “soznanie i mozg”. Teoreticheskoe reshenie osnovnykh voprosov]. Sotsialnye i gumanitarnye nauki na Dalnem Vostoke (Social Sciences and Humanities in the Far East), 2018, vol. 15, no. 2, pp. 14–29. DOI: 10.31079/1992-2868-2018-15-2-14-29.

18. Landauer R. Computation: A Fundamental Physical View. Physica Scripta, 1987, vol. 35, no. 1, pp. 88–95. DOI: 10.1088/0031-8949/35/1/021.

19. Panov A. D. Technological Singularity, Penrose’s Artificial Intelligence Theorem, and the Quantum Nature of Consciousness [Tekhnologicheskaya singulyarnost, teorema Penrouza ob iskusstvennom intellekte i kvantovaya priroda soznaniya]. Informatsionnye tekhnologii (Informational Technologies), 2014, no. 5, pp. 1–32.

20. Sakharov D. A., Kuznetsov O. P., Dyakonova V. E., Zhilyakova L. Yu., Vorontsov D. D. Chemical Languages of Nervous Systems [Khimicheskie yazyki nervnykh sistem]. Moscow: Izdatelskiy Dom YaSK, 2024, 216 p.

21. Devyatko I. V. Causal Closure of the Physical and Substantial Dualism [Kauzalnaya zamknutost fizicheskogo i substantsialnyy dualizm]. Vestnik Moskovskogo gosudarstvennogo lingvisticheskogo universiteta. Seriya 7. filosofiya (Bulletin of the Moscow University. Series 7. Philosophy), 2025, vol. 49, no. 2, pp. 3–20. DOI: 10.55959/MSU0201-7385-7-2025-2-3-20.

22. Dubrovskiy D. I. Why Subjective Reality, or “Why Don’t Information Processes Go On in the Dark?” (Answer to D. Chalmers) [Zachem subektivnaya realnost, ili “Pochemu informatsionnye protsessy ne idut v temnote?” (otvet D. Chalmersu)]. Voprosy Filosofii (Problems of Philosophy), 2007, no. 3, pp. 90–104.

23. Bohm D. Causality and Chance in Modern Physics [Prichinnost i sluchaynost v sovremennoy fizike]. Moscow: Izdatelstvo inostrannoy literatury, 1959, 249 p.

24. Sevalnikov A. Yu. Does God Play Dice? [Igraet li Bog v kosti?]. Elektronnyy filosofskiy zhurnal Vox (Vox Electronic Philosophical Journal), 2015, vol. 18, pp. 1–15.

25. Heizenberg V. Physics and Philosophy. The Revolution in Modern Science [Fizika i filosofiya. Chast i tseloe]. Moscow: Nauka, 1989, 400 p.

26. Sevalnikov A. Yu. The Ontology of Quantum Mechanics, or from Physics to Philosophy [Ontologiya kvantovoy mekhaniki, ili ot fiziki k filosofii]. Metafizika (Metaphysics), 2014, vol. 12, no. 2, pp. 77–99.

27. Jaeger G. Quantum Potentiality Revisited. Philosophical Transactions of the Royal Society A, 2017, vol. 375, pp. 1–14. DOI: 10.1098/rsta.2016.0390.

28. Jaeger G. “Wave-packet Reduction” and the Quantum Character of the Actualization of Potentia. Entropy, 2017. vol. 19. no. 10. pp. 1–11. DOI: 10.3390/e19100513.

29. Cherepanov I. V. The Role of Quantum Mechanics in Understanding the Phenomenon of Consciousness [Rol kvantovoy mekhaniki v ponimanii fenomena soznaniya]. Vestnik RUDN. Seriya: filosofiya (RUDN Journal of Philosophy), 2022, vol. 26, no. 4, pp. 770–789. DOI: 10.22363/2313-2302-2022-26-4-770-789.

30. Tegmark M. Why the Brain Is Probably not a Quantum Computer. Information Sciences, 2000, vol. 128, no. 3–4. pp. 155–179. DOI: 10.1016/s0020-0255(00)00051-7.

31. Liberman E. A. Ultimate Molecular Quantum Regulator [Predelnyy molekulyarnyy kvantovyy regulyator]. Biofizika (Biophysics), 1983, vol. 28, no. 1, pp. 183–185.

32. Liberman E. A. How a Living Cell (Neuron) Works [Kak rabotaet zhivaya kletka (neyron)]. Moscow: Znanie, 1990, 64 p.

33. Fisher M. P. A. Quantum Cognition: The Possibility of Processing with Nuclear Spins in the Brain. Annals of Physics, 2015, vol. 362, pp. 593–602. DOI: 10.1016/j.aop.2015.08.020.

34. Weingarten C. P., Doraiswamy P. M., Fisher M. P. A. A New Spin on Neural Processing: Quantum Cognition. Frontiers in Human Neuroscience, 2016, vol. 10, October, pp. 1–5. DOI: 10.3389/fnhum.2016.00541.

35. Sbitnev V. I. Quantum Consciousness in Warm, Wet and Noisy Brain. Modern Physics Letters B, 2016, vol. 30, no. 28, p. 1650329. DOI: 10.1142/S0217984916503292.

36. Adams B., Petruccione F. Quantum Effects in the Brain: A review. AVS Quantum Science, 2020, vol. 2, pp. 1–16. DOI: 10.1116/1.5135170.

37. Vinnik D. V. Quantum Properties in the Physical Organization of the Brain: Amplification or Leveling? [Kvantovye svoystva v fizicheskoy organizatsii mozga: amplifikatsiya ili nivelirovka?]. Filosofiya nauki (Philosophy of Science), 2020, no. 1, pp. 96–118. DOI: 10.15372/PS20200106

38. Wu W., Zhu J., Yao Y., Lan Y. Can Molecular Quantum Computing Bridge Quantum Biology and Cognitive Science? Intelligent Computing, 2024, vol. 3, pp. 1–8. DOI: 10.34133/icomputing.0072.

39. Igamberdiev A. U., Shklovskiy-Kordi N. E. Physical Limits of Natural Computation as the Biological Constraints of Morphogenesis, Evolution, and Consciousness: On the 100th Anniversary of Efim Liberman (1925–2011). BioSystems, 2025, vol. 251, pp. 1–9. DOI: 10.1016/j.biosystems.2025.105451.

40. Vattay G., Kauffman S., Niiranen P. Quantum Biology on the Edge of Quantum Chaos. PLoS ONE, 2014, vol. 9, no. 3. p. e89017. DOI: 10.1371/journal.pone.0089017.

41. Hameroff S. Consciousness, Cognition and the Neuronal Cytoskeleton – A New Paradigm Needed in Neuroscience. Frontiers in Molecular Neuroscience, 2022, vol. 15, pp. 869935. DOI: 10.3389/fnmol.2022.869935.

42. Fok V. A. On the Interpretation of Quantum Mechanics [Ob interpretatsii kvantovoy mekhaniki]. Uspekhi Fizicheskikh Nauk (Physics-Uspekhi), 1957, vol. LXII, no. 4, pp. 461–474.

43. Grib A. A. Quantum Indeterminism and Free Will [Kvantovyy indeterminizm i svoboda voli]. Filosofiya nauki (Philosophy of Science), 2009, vol. 14, no. 1, pp. 5–24.

44. Surov I. A. Quantum Concept of Free Choice [Kvantovaya kontseptsiya svobody vybora]. Uchenye zapiski Instituta psikhologii Rossiyskoy akademii nauk (Proceedings of the Institute of Psychology of the Russian Academy of Sciences), 2023, vol. 3, no. 4, pp. 68–82. DOI: 10.38098/proceedings_2023_03_04_07.

45. Stapp H. P. Quantum Theory and Free Will. Cham: Springer International Publishing, 2017, 142 p. DOI: 10.1007/978-3-319-58301-3.

46. Ivanitskiy A. M. Determinism and Freedom of Choice in the Brain Functioning [Determinizm i Svoboda Vybora v Rabote Mozga]. Zhurnal Vysshey Nervnoy Deyatelnosti im. I. P. Pavlova (I. P. Pavlov Journal of Higher Nervous Activity), 2015, vol. 65, no. 4, pp. 503–512. DOI: 10.7868/S004446771504005X.

47. Vujanac A., Srejovic I., Zivkovic V., Jeremic N., Jeremic J., Bolevich S., Bolevich S., Jakovljevic V. Quantum Nature of Consciousness – Double Slit Diffraction Experiment in Medicine. Medical Hypotheses, 2019, vol. 133. no. 109382, pp. 1–7. DOI: 10.1016/j.mehy.2019.109382.

48. Eskov V. V., Filatova O. E., Melnikova E. G., Samoylenko I. S. Experimental Proof of the Quantum Theory of Consciousness [Eksperimentalnoe dokazatelstvo kvantovoy teorii soznaniya]. Neyronauka dlya meditsiny i psikhologii: XIX Mezhdunarodnyy mezhdistsiplinarnyy kongress. Sudak, Krym, Rossiya; 30 maya – 10 iyunya 2023 g.: Trudy Kongressa (Proceedings of the XIX International Interdisciplinary Congress “Neuroscience for Medicine and Psychology”, Sudak, Crimea, Russia; May 30 – June 10, 2023), Moscow: MAKS Press, 2023, pp. 117–118. DOI: 10.29003/m3235.sudak.ns2023-19/117-118.

49. Craddock T. J. Quantum Mechanisms in the Brain: From Conjectures and Theories to Experimental Evidence. Quantum Effects and Measurement Techniques in Biology and Biophotonics II. San Francisco, United States: SPIE, 2025, p. 2. DOI: 10.1117/12.3043206.

50. Wiest M. C. A Quantum Microtubule Substrate of Consciousness Is Experimentally Supported and Solves the Binding and Epiphenomenalism Problems. Neuroscience of Consciousness, 2025, vol. 2025, no. 1. DOI: 10.1093/nc/niaf011.

51. Allakhverdov V. M. How Does Consciousness Choose One Meaning from Many? [Kak soznanie vybiraet odno znachenie iz mnogikh vozmozhnykh?] Peterburgskiy psikhologicheskiy zhurnal (St. Petersburg Psychological Journal), 2015, no. 13.

52. Surov I. A. Control Function and Biological Carrier in Quantum Model of Emotional Meaning [Upravlencheskaya funktsiya i biologicheskiy nositel v kvantovoy modeli emotsionalnogo smysla]. Sibirskiy psikhologicheskiy zhurnal (Sibirskiy Psikhologicheskiy Zhurnal), 2023, vol. 89, pp. 44–64. DOI: 10.17223/17267080/89/3.

53. Surov I. A. What Is the Difference? Pragmatic Formalization of Meaning [Kakaya raznitsa? Pragmaticheskaya formalizatsiya smysla]. Iskusstvennyy intellekt i prinyatie resheniy (Artificial Intelligence and Decision Making), 2023, no. 1, pp. 78–89. DOI: 10.14357/20718594230108.

54. Torsunova Yu. P., Afanaseva N. V. Morphology and Functioning of Limbic System: Literature Review [Morfologiya i funktsionirovanie limbicheskoy sistemy: obzor literatury]. Permskiy meditsinskiy zhurnal (Perm Medical Journal), 2016, vol. 40, no. 1, pp. 61–77. DOI: 10.17816/pmj40161%2577.

55. Gerlach W., Stern O. The Experimental Proof of Directional Quantization in a Magnetic Field [Der experimentelle Nachweis der Richtungsquantelung im Magnetfeld]. Zeitschrift für Physik (Journal of Physics), 1922, vol. 9, no. 1, pp. 349–352. DOI: 10.1007/BF01326983.

56. Antipenko L. G., Belyakov A. V., Vladimirov Yu. S., Godarev-Lozovskiy M. G., Kopeykin K. V., Lipkin A. I., Nikulov A. V., Panov A. D., Sevalnikov A. Yu., Sergievskaya G. N., Spaskov A. N., Terekhovich V. E. The Problem of Realism in Modern Quantum Mechanics. Discussion Materials [Problema realizma v sovremennoy kvantovoy mekhanike. Materialy diskussii]. Filosofiya nauki i tekhniki (Philosophy of Science and Technology), 2016, vol. 21, no. 2, pp. 34–64. DOI: 10.21146/2413-9084-2016-21-2-34-64.

57. Bohm D. A Suggested Interpretation of the Quantum Theory in Terms of “Hidden” Variables. I. Physical Review, 1952, vol. 85, no. 2. pp. 166–179. DOI: 10.1103/PhysRev.85.166.

58. Bohm D., Hiley B. J., Kaloyerou P. N. An Ontological Basis for the Quantum Theory. Physics Reports, 1987, vol. 144, no. 6, pp. 321–375. DOI: 10.1016/0370-1573(87)90024-X.

59. Bohm D., Schiller R., Tiomno J. A Causal Interpretation of the Pauli Equation (A). Nuovo Cimento, 1955, vol. 1. no. 1. pp. 48–66. DOI: 10.1007/BF02743528.

60. Dewdney C., Holland P. R., Kyprianidis A. What Happens in a Spin Measurement? Physics Letters A, 1986, vol. 119, no. 6, pp. 259–267. DOI: 10.1016/0375-9601(86)90144-1.

61. Bohm D. A New Theory of the Relationship of Mind and Matter. Philosophical Psychology, 1990, vol. 3, no. 2–3, pp. 271–286. DOI: 10.1080/09515089008573004.

62. Hiley B. J., Pylkkänen P. Can Mind Affect Matter via Active Information? Mind and Matter, 2005, vol. 3, no. 2, pp. 7–27.

63. Atmanspacher H. Determinism Is Ontic, Determinability Is Epistemic. Between Chance and Choice: Interdisciplinary Perspectives on Determinism. Thorverton UK: Imprint Academic, 2002, pp. 49–74.

64. Kravcov Ju. A. (Ed). Limits of Predictability [Predely predskazuemosti]. Moscow: TsentrKom, 1997, 248 p.

65. Suppes P. The Transcendental Character of Determinism. Midwest Studies in Philosophy, 1993, vol. 18. pp. 242–257. DOI: 10.1111/j.1475-4975.1993.tb00266.x.

66. Menskiy M. Consciousness and Quantum Mechanics: Life in Parallel Worlds. Miracles of Consciousness from Quantum Reality [Soznanie i kvantovaya mekhanika]. Fryazino: Vek2, 2011, 320 p.

67. Gorbunova M. Yu. Emotions in Social Management: A Theoretical Model [Emotsii v sotsialnom upravlenii: teoreticheskaya model]. Gosudarstvennoe upravlenie. Elektronnyy vestnik (Public Administration. E-journal), 2011, vol. 26, p. 17.

68. Goulman D., Boyatsis R., Makki E. Emotional Leadership: The Art of Managing People Based on Emotional Intelligence. [Emotsionalnoe liderstvo: Iskusstvo upravleniya lyudmi na osnove emotsionalnogo intellekta]. Moscow: Alpina Biznes Buks, 2009. 301 p.

69. Ivanova S. V. Emotional Intelligence: What Is It? (Analytical Review of Literature on Emotional Intelligence in the Pedagogical Aspect) [Emotsionalnyy intellekt: chto eto? (analiticheskiy obzor literatury po emotsionalnomu intellektu v pedagogicheskom aspekte)]. Tsennosti i smysly (Values and Meanings), 2022, vol. 80, no. 4, pp. 6–53. DOI: 10.24412/2071–6427–2022–4–6–53.

70. Kryukova E. A. Emotions Management as a Factor of Efficient Management [Upravlenie emotsiyami kak faktor effektivnogo menedzhmenta]. Rossiyskoe predprinimatelstvo (Russian Journal of Entrepreneurship), 2015, vol. 16, no. 12, pp. 1937–1948. DOI: 10.18334/rp.16.12.412.

71. Caruso D. R., Salovey P. The Emotionally Intelligent Manager: How to Develop and Use the Four Key Emotional Skills of Leadership [Emotsionalnyy intellekt rukovoditelya. Kak razvivat i primenyat]. Saint Petersburg: Piter, 2017, 320 p.

72. Kubanova A. K. Emotional Processes and Management of Emotions [Emotsionalnye protsessy i upravlenie emotsiyami]. Vlast istorii – Istoriya vlasti (The Power of History – The History of Power), 2022, vol. 8, no. 5, pp. 63–67.

73. Khrennikov A. Yu. Ubiquitous Quantum Structure: From Psychology to Finance. Berlin, Heidelberg: Springer Berlin Heidelberg, 2010, 216 p. DOI: 10.1007/978-3-642-05101-2.

74. Mikoni S. V. System and Semantic Analysis of the Concept of “Control” [Sistemnyy i semanticheskiy analiz ponyatiya “upravlenie”]. Kompyuternaya lingvistika i vychislitelnye ontologii (Computational Linguistics and Computational Ontologies), 2019, no. 3, pp. 29–39. DOI: 10.17586/2541-9781-2019-3-29-39.

75. Sanz R., Sánchez-Escribano M. G., Herrera C. A Model of Emotion as Patterned Metacontrol. Biologically Inspired Cognitive Architectures, 2013, vol. 4, pp. 79–97. DOI: 10.1016/j.bica.2013.02.001.

76. Pérez C. H., Sanz R. Emotion as Morphofunctionality. Artificial Life, 2013, vol. 19, no. 1, pp. 133–148. DOI: 10.1162/ARTL_a_00086.

77. Ilin E. P. Psychology of Will [Psikhologiya voli]. Saint Petersburg: Piter, 2009, 368 p.

78. Cherkashina V. V. The Concept of “Will”: On the Way from Philosophy to Psychology [Ponyatie “volya”: na puti ot filosofii k psikhologii]. Idei i idealy (Ideas and Ideals), 2019, vol. 11, no. 4, pp. 107–118. DOI: 10.17212/2075-0862-2019-11.4.1-107-118.

79. Shlyapnikov V. N. Will: The Lost Link of Contemporary Foreign Psychology [Volya: poteryannoe zveno sovremennoy zarubezhnoy psikhologii]. Eksperimentalnaya psikhologiya (Experimental Psychology), 2022, vol. 15, no. 1, pp. 72–87. DOI: 10.17759/exppsy.2022150105.

80. Damasio A. Descartes’ Error: Emotion, Reason, and the Human Brain. New York: Putnam, 1994, 312 p.

81. Dukes D., Abrams K., Adolphs R., Ahmed M. E., Beatty A., Berridge K. C., Broomhall S., Brosch T., Campos J. J., Clay Z., Clément F., Cunningham W. A., Damasio A., Damasio H., D’ Arms J., Davidson J. W., de Gelder B., Deonna J., de Sousa R., Ekman P., Ellsworth P. C., Fehr E., Fischer A., Foolen A., Frevert U., Grandjean D., Gratch J., Greenberg L., Greenspan P., Gross J. J., Halperin E., Kappas A., Keltner D., Knutson B., Konstan D., Kret M. E., LeDoux J. E., Lerner J. S., Levenson R. W., Loewenstein G., Manstead A. S. R., Maroney T. A, Moors A., Niedenthal P., Parkinson B., Pavlidis I., Pelachaud C., Pollak S. D., Pourtois G., Roettger-Roessler B., Russell J. A., Sauter D., Scarantino A., Scherer K. R., Stearns P., Stets J. E., Tappolet C., Teroni F., Tsai J., Turner J., Reekum C. V., Vuilleumier P., Wharton T., Sander D. The Rise of Affectivism. Nature Human Behaviour, 2021, vol. 5, no. 7, pp. 816–820. DOI: 10.1038/s41562-021-01130-8.

82. Serikov A. E. Emotions and Free Will in Neuroscience Context [Emotsii i svoboda voli v kontekste neyrofiziologii]. Vestnik Samarskoy gumanitarnoy akademii. Seriya: Filosofiya. Filologiya (Bulletin of the Samara Humanitarian Academy. The series “Philosophy. Philology”), 2012, vol. 11, no. 1, pp. 37–52.

83. Scarantino A. How to Do Things with Emotional Expressions: The Theory of Affective Pragmatics. Psychological Inquiry, 2017, vol. 28, no. 2–3, pp. 165–185. DOI: 10.1080/1047840X.2017.1328951.

84. Lerner J. S., Dorison C. A., Klusowski J. How Do Emotions Affect Decision Making? Emotion Theory: The Routledge Comprehensive Guide. Abingdon-on-Thames, UK: Routledge, 2023, pp. 447–468. DOI: 10.4324/9781003469018-30.

85. Surov I. A. Free Will: Cultural Codes and Historical Lessons [Svoboda voli: kulturnye kody i uroki istorii]. Tsennosti i smysly (Values and Meanings), 2025, vol. 95, no. 1, pp. 79–94. DOI: 10.24412/2071-6427-2025-1-79-94.

86. Surov I. A. Quantum Basis of Russian Philosophy of Control [Kvantovye osnovy russkoy filosofii upravleniya]. Filosofiya i kultura informatsionnogo obschestva: tezisy dokladov Trinadtsatoy Mezhdunarodnoy nauchno-prakticheskoy konferentsii, g. Sankt-Peterburg, 20–22 noyabrya 2025 g. (The Thirteenth International Scientific and Practical Conference “Philosophy and Culture of the Information Society”: Collected Reports, Saint Petersburg, 20–22 November 2025), Saint Petersburg: GUAP, 2025, pp. 220–222.

87. Einstein A., Podolsky B., Rosen N. Can Quantum-Mechanical Description of Physical Reality be Considered Complete? Physical Review, 1935, vol. 47, p. 777. DOI: 10.1103/PhysRev.47.777.

88. Obolkina S. V. Brief Outline of Mаchinism [Kratkiy ocherk mashinizma]. Idei i idealy (Ideas and Ideals), 2025, vol. 17, no. 3, pp. 124–143. DOI: 10.17212/2075-0862-2025-17.3.1-124-143.

89. Gasparyan D. Birth and Death of a Subject [Rozhdenie i smert subekta]. 2024, 211 p. Available at: https://publications.hse.ru/pubs/share/direct/800279964.pdf (accessed 30 December 2025).

90. Kauffman S. A., Gare A. Beyond Descartes and Newton: Recovering Life and Humanity. Progress in Biophysics and Molecular Biology, 2015, vol. 119, no. 3, pp. 219–244. DOI: 10.1016/j.pbiomolbio.2015.06.003.

91. Surov I. A., Melnikova E. N. Subjectness of Intelligence: Quantum-Theoretic Analysis and Ethical Perspective. Foundations of Science, 2024, vol. 30, no. 3, pp. 787–809. DOI: 10.1007/s10699-024-09947-y.

92. Surov I. A. Space, Time and Life in Quantum-Semiotic View. Cybernetics and Physics, 2024, vol. 13, no. 1, pp. 82–92. DOI: 10.35470/2226-4116-2024-13-1-82-92.

93. Gurvich A. G. Principles of Analytical Biology and Theory of Cellular Fields [Printsipy analiticheskoy biologii i teorii kletochnykh poley]. Moscow: Nauka, 1991, 288 p.

94. Hunt T., Jones M. Fields or Firings? Comparing the Spike Code and the Electromagnetic Field Hypothesis. Frontiers in Psychology, 2023, vol. 14, pp. 1029715. DOI: 10.3389/fpsyg.2023.1029715.

95. Levin M., Martyniuk C. J. The Bioelectric Code: An Ancient Computational Medium for Dynamic Control of Growth and Form. Biosystems, 2018, vol. 164, pp. 76–93. DOI: 10.1016/j.biosystems.2017.08.009.

96. Surov I. A. Quantum Cognition and Neuro-Field Duality [Kvantovaya kognitivistika i neyro-polevoy dualizm]. Neyronauka dlya meditsiny i psikhologii: XXI Mezhdunarodnyy mezhdistsiplinarnyy kongress. Sudak, Krym, Rossiya; 30 maya – 10 iyunya 2025 g.: Trudy Kongressa (“Neuroscience for Medicine and Psychology”: XXI International Interdisciplinary Congress, Sudak, Crimea, Russia; 30 May – 10 June 2025: Proceedings of Congress). Moscow: MAKS Press, 2025, pp. 235–236. DOI: 10.29003/m4580.sudak.ns2025-21/235-236

97. Skotnikova I. G. The Category of “Subject” and the Levels of Subjectness [Kategoriya “subekt” i urovni subektnosti]. Lichnost i bytie: subektnyy podkhod. K 75-letiyu so dnya rozhdeniya A. V. Brushlinskogo (Personality and Being: A Subjective Approach. On the 75th Anniversary of the Birth of A. V. Brushlinsky). Moscow: Institut psikhologii RAN, 2008, pp. 76–80.

98. Radin D., Michel L., Johnston J., Delorme A. Psychophysical Interactions with a Double-Slit Interference Pattern. Physics Essays, 2013, vol. 26, no. 4, pp. 553–566. DOI: 10.4006/0836-1398-26.4.553.

99. Barkai E., Garini Y., Metzler R. Strange Kinetics of Single Molecules in Living Cells. Physics Today, 2012, vol. 65, no. 8, pp. 29–35. DOI: 10.1063/PT.3.1677.

100. Skachkov A. S. Subjectness of Mankind [Subektnost chelovechestva]. Vestnik ChitGU (Bulletin of Chita State University), 2010, vol. 58, no. 1, pp. 136–141.

101. Arshinov V. I., Lepskiy V. E. (Eds.) The Problem of Assembling Subjects in Post-Nonclassical Science [Problema sborki subektov v postneklassicheskoy nauke]. Moscow: IFRAN, 2010, 271 p.

102. Surov I. A. Technopaganism: Digital Idols and Concentration of Control [Tekhnoyazychestvo: tsifrovye idoly i kontsentratsiya upravleniya]. Tekhnologos (Technologos), 2025, no. 3, pp. 76-90. DOI: 10.15593/perm.kipf/2025.3.07.

103. McMillen P., Levin M. Collective Intelligence: A Unifying Concept for Integrating Biology Across Scales and Substrates. Communications Biology, 2024, vol. 7, p. 378. DOI: 10.1038/s42003-024-06037-4.

104. Dushenko K. V. “Chance, an Instant Instrument of Providence”: About the Cultural and Historical Background and Parallels of Pushkin’s Aphorism [“Sluchay, mgnovennoe orudie provideniya”: kulturno-istoricheskiy fon pushkinskogo aforizma]. Literaturovedcheskiy zhurnal (Literary Journal), 2021, no. 1, pp. 38–54. DOI: 10.31249/litzhur/2021.51.04.

105. Tulchinskiy G. L. Subjectivity as Problem and Focal Point for Interdisciplinarity [Problema subektnosti kak fokusirovka mezhdistsiplinarnosti]. Technology and Language, 2023, vol. 4, no. 4, pp. 75–88. DOI: 10.48417/technolang.2023.04.07.

106. Budanov V. G., Gerasimova I. A., Plohova M. A. Quantum Theory and the Problem of Consciousness (Perspective of Interdisciplinary Cooperation) [Kvantovaja teorija i problema soznanija (Perspektiva mezhdisciplinarnogo sotrudnichestva)] Epistemologiya i filosofiya nauki (Epistemology & Philosophy of Science), 2005, vol. 6, no. 4, pp. 204–222. DOI: 10.5840/eps20056417.

107. Arshinov V. I., Budanov V. G. The Quantum Complexity Paradigm. Interdisciplinary Context [Kvantovo-slozhnostnaya paradigma. Mezhdistsiplinarnyy kontekst]. Kursk: Universitetskaya kniga, 2015, 136 p.

108. Arshinov V. I., Budanov V. G. Becoming of the Methodology of Complex-Semiotic Thinking in Dialogue with Quantum Mechanics [Stanovlenie metodologii slozhnostno-semioticheskogo myshleniya v dialoge s kvantovoy mekhanikoy]. Voprosy Filosofii (Problems of Philosophy), 2022, no. 8, pp. 77–85. DOI: 10.21146/0042-8744-2022-8-77-85.

УДК 304.9

Горохов Павел Александрович – Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ, филиал в Оренбурге, профессор кафедры юридических и гуманитарных дисциплин, доктор философских наук, профессор, Оренбург, Россия.

Email: erlitz@yandex.ru

SPIN-код: 9090-4375

Авторское резюме

Состояние вопроса: Проблема философского осмысления и прогнозирования общества будущего в фантастике братьев Стругацких не часто становилась предметом историко-философского исследования, хотя частично затрагивалась в работах М. Ф. Амусина, Д. М. Володихина и Г. М. Прашкевича, В. Кайтоха, Ю. С. Черниховской, И. Хауэлл. В статье средствами историко-философского анализа впервые целостно проанализированы философские прогнозы Стругацких о вариантах будущего общественного устройства.

Результаты: На основе анализа произведений братьев Стругацких выявлены социально-философские представления писателей о трех вариантах развития общества будущего: коммунистическом (Мир Полдня), капиталистическом (Мир «Хищных вещей») и смешанном (результат конвергенции). Рисуя в своих произведениях определенный общественный уклад, Стругацкие ставили во главу угла представления о добре и зле, которые из этических категорий превращались у них в онтологические, определяющие порядок мироздания, общее и частное, индивидуальное и социальное бытие.

Область применения результатов: Результаты исследования могут быть использованы для преподавания специальных курсов по истории русской философии, философским проблемам мировой литературы, социальному предвидению и прогнозированию.

Выводы: Будущее общество у ранних Стругацких – это мир победившего коммунизма, в котором господствует культ логики, невероятных открытий и героических персонажей. Показанное ими будущее охватывает события от второй половины XX века до середины XXIII века, но писатели не стремились к созданию чётко прописанной хронологии, предпочитая использовать постоянных героев, переходящих из книги в книгу или упоминаемых эпизодически.

В зрелый период творчества у Стругацких в изображении будущего социального устройства стал преобладать пессимизм, проистекавший из более реалистичной оценки природы человека. Отнюдь не все люди способны жить в коммунизме, ибо сама их сущность противоречит бесклассовому общественному строю. С одной стороны, писатели создали сциентистский образ будущего, а с другой – положили в качестве главного регулятора будущего этические начала. С одной стороны, мир будущего описан как гуманный мир гражданского участия, а с другой – показана неизбежность тайной полиции, убивающей невинных людей, как залог существования этого гуманного будущего. С одной стороны, прогресс неизбежен, а с другой – зачастую плохо соотносится с моралью. Стругацкие в своих произведениях показывают, что движение и развитие общества осуществляется только в результате существования и действия разнообразных противоречий.

Ключевые слова: братья Стругацкие; история философии; философская антропология; этика; утопия и антиутопия; духовность; социальное предвидение; актуальное и потенциальное бытие; глобальные проблемы.

Philosophical Understanding of Future Society in the Works of the Strugatsky Brothers

Gorokhov Pavel Aleksandrovich – Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration, Orenburg Branch, Professor, Department of Legal and Humanitarian Disciplines, Doctor of Philosophy, Professor, Orenburg, Russia.

Email: erlitz@yandex.ru

Abstract

Background: The problem of philosophical understanding and forecasting of future society in the science fiction of the Strugatsky brothers has rarely been the subject of historical and philosophical research, although it has been partially addressed in the works of M. F. Amusin, D. M. Volodikhin and G. M. Prashkevich, W. Kajtoch, Yu. S. Chernikhovskaya, and I. Howell. This article, using historical and philosophical analysis, provides the first comprehensive analysis of the Strugatsky brothers’ philosophical predictions about future social order.

Results: Based on an analysis of the Strugatsky brothers’ works, the authors’ socio-philosophical views on three future societal developments are revealed: communist (The World of Noon), capitalist (The World of Predatory Things), and mixed (the result of convergence). In depicting a specific social order in their works, the Strugatskys prioritized the concepts of good and evil, which they transformed from ethical categories into ontological ones, defining the order of the universe, the general and the particular, and individual and social existence.

Implications: The results of this study can be used to teach specialized courses on the history of Russian philosophy, philosophical problems of world literature, and social foresight and forecasting.

Conclusion: The future society of the early Strugatskys is a world of victorious communism, dominated by the cult of logic, incredible discoveries, and heroic characters. Their depicted future spans events from the second half of the 20th century to the mid-23rd century, but the writers did not strive for a clearly defined chronology, preferring to use recurring characters who appear from book to book or are mentioned sporadically.

In their mature period, the Strugatskys’ depictions of the future social order became increasingly pessimistic, stemming from a more realistic assessment of human nature. Not all people are capable of living under communism, for their very nature contradicts a classless social order. On the one hand, the writers created a scientistic image of the future, while on the other, they established ethical principles as the primary regulator of the future. On the one hand, the world of the future is described as a humane world of civic participation, while on the other, the inevitability of a secret police force killing innocent people is shown as the guarantee of this humane future. On the one hand, progress is inevitable, but on the other, it often has little correlation with morality. In their works, the Strugatsky brothers demonstrate that the movement and development of society occurs only as a result of the existence and action of various contradictions.

Keywords: Strugatsky brothers; history of philosophy; philosophical anthropology; ethics; utopia and dystopia; spirituality; social foresight; actual and potential existence; global problems.

Братья Стругацкие давно признаны уникальным явлением в истории русской и советской литературы. Они создали фантастические вселенные, не только поражающие богатством и смелым полетом фантазии, той «смелостью изобретения», о которой писал еще А. С. Пушкин, но и заставляющие читателя задуматься о тех философских идеях, что открыто вложены авторами в уста их героев или же неявно обнаруживаются в их поступках. Отнюдь не только юбилейная дата (28 августа 2025 года исполнилось 100 лет со дня рождения Аркадия Стругацкого, 1925–1991), пробуждает у деятелей отечественной науки и культуры интерес к феномену Стругацких, ибо этот интерес никогда и не исчезал. Юбилейная дата – лишь повод в очередной раз задуматься над теми философскими проблемами, что поставили писатели в своих трудах, в том числе и о тех проектах будущего общества, которые можно найти на страницах их произведений.

Не случайно советский и британский философ А. М. Пятигорский отметил однажды, что лишь Стругацкие отрефлексировали проблематику второй половины двадцатого столетия. Разумеется, над этой проблематикой размышляли не только Стругацкие, но для философов было бы большой ошибкой занимать позицию интеллектуального снобизма и не принимать в расчет мировоззренческие искания и находки писателей масштаба И. Ефремова, Ч. Айтматова, Ю. Домбровского, братьев Стругацких и других мастеров художественного слова, в романах которых можно найти целые залежи философской мысли. Ведь поиски общественного идеала – проблема перманентная для нашей страны; она остается актуальной для современной России, уже четвертый десяток лет блуждающей на опасных перекрестках отечественной истории в поисках выхода из экзистенциального тупика после распада Советского Союза.

Цель настоящей статьи – выявить социально-философские представления братьев Стругацких о возможных вариантах развития общества будущего. В качестве методологической основы данного исследования используются герменевтический метод как объяснение и реконструкция вложенных в художественный текст смыслов, философская компаративистика и сравнительно-исторический анализ.

Назовем исследователей, работы которых в той или иной степени затрагивали философские взгляды братьев Стругацких, в том числе и их представления о будущем социальном устройстве: филолог М. Ф. Амусин [1; 2; 3], философ А. А. Грицанов [6], ученые и писатели-фантасты Д. М. Володихин и Г. М. Прашкевич [4], польский литературовед, лингвист и критик В. Кайтох [7], политолог Ю. С. Черниховская [22], американский русист И. Хауэлл [23], причем все названные работы акцентируют внимание на наличии в творчестве Стругацких глубоких связей с идеями мировой философии, а американский исследователь научной фантастики и писатель-фантаст Стивен Поттс назвал свою книгу о творчестве Стругацких «Второе нашествие марксистов: диалектические сказания Аркадия и Бориса Стругацких» [26], в которой анализирует влияние на философские представления писателей представителей немецкого идеализма и Маркса как их наследника. К слову, это была первая в мире монография, посвященная исследованию творчества Стругацких, хотя Поттс не знал русского языка и оперировал лишь переводами.

Философия как особая форма человеческой культуры, совмещающая в себе научный и художественный подходы к постижению, освоению и осмыслению человека и мира, не могла не привлечь внимания Аркадия и Бориса – выходцев из образованной семьи, в которой ценилось знание и его главный источник – книга. Отец Натан Залманович (1892–1942) был образованным человеком, убежденным большевиком, но одновременно искусствоведом и библиографом, хорошо разбиравшимся в иконографии. Мать Александра Ивановна (1901–1979) всю жизнь преподавала русский язык и литературу. Поэтому с детства круг чтения Стругацких был обширен, что способствовало формированию литературного вкуса, а позже – когда они сами вступили на тропу писательского ремесла – и собственного стиля.

Братья неоднократно говорили, что учились писать у мастеров русской классической и советской литературы, прежде всего у Н. В. Гоголя, Л. Н. Толстого, А. Н. Толстого, И. Ильфа и Е. Петрова. Позже в их жизнь и творчество вошли М. А. Булгаков и Франц Кафка. Очень высоко они ставили стиль Эрнеста Хемингуэя, а позже Джорджа Оруэлла. Не следует забывать, что Аркадий Стругацкий свободно владел японским и английским языками, а Борис знал английский, поэтому братьям были не только доступны важные литературные новинки, но они сами перевели многие шедевры мировой фантастики. Это неизбежно приводило к диффузии мировоззренческих идей и представлений, в том числе и философских.

Аркадий и Борис Стругацкие интересовались не только классической философией, но и изучали труды классиков марксизма-ленинизма – причем именно по зову сердца, а не по комсомольскому долгу. В наши дни недоучки, нападающие на марксизм, забывают о мощных исторических основаниях и источниках марксизма (по В. И. Ленину, таковые суть немецкая классическая философия, английская политическая экономия и французский утопический социализм). Забывают и слова самого Ленина о том, что «коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество» [9, с. 305]. А ведь эти слова были лейтмотивом жизни всех талантливых людей в советскую эпоху! Об искренней вере в идеалы коммунизма вспоминали сами братья, в том числе и Борис Стругацкий в своих мемуарах и интервью. В литературу они вошли именно марксистами, верившими в неизбежное наступление коммунизма как бесклассового строя, в котором «все источники общественного богатства польются полным потоком», как было сказано в Программе КПСС.

Именно о третьей Программе КПСС, принятой на XXII съезде КПСС в 1961 году, стоит сказать особо. Литературоведы считают, что на рубеже 50–60-х годов ХХ столетия в СССР появилась философская фантастика – единственная разновидность литературы, в которой способны были возникать и апробироваться практически любые социальные и философские концепции. На наш взгляд, эта Программа – яркий образец именно философско-утопической, а не научной фантастики, ибо в ней было объявлено о скорейшем построении коммунизма – к 80-м годам ХХ столетия. Н. С. Хрущев провозгласил, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Автор этих строк, будучи в 1983 году учеником 4 класса, нашел в домашней библиотеке книгу «Материалы XXII съезда КПСС» [11], прочитал ее и принес в школу на урок истории, чтобы спросить учительницу, почему же коммунизм так и не построили в 1980 году. Итог историософского любопытства был печален: к директору школы вызвали родителей и наказали им строже следить за кругом детского чтения.

С другой стороны, в то время эта Программа КПСС выражала подлинные чаяния и надежды первой в мире страны победившего социализма, успехи которой были грандиозны. Современная капиталистическая Россия до сих пор живет лишь благодаря этим достижениям не только в науке и технике, но и в сфере литературы и искусства! После космических успехов в стране царил дух оптимизма, и горы были готовы своротить не только физики, но и лирики. Ведь Стругацкие стали гармоническим сочетанием гуманитарного и естественнонаучного познания как в своем творчестве, так и в философских воззрениях. А появившиеся в то время философские концепции в фантастике могли быть как утопическими, так и антиутопическими.

Советские фантасты, писавшие о будущем, верили в коммунизм. Лишь И. А. Ефремов помимо утопического романа «Туманность Андромеды» создал антиутопию «Час Быка». К слову, именно Ефремов действенно способствовал продвижению Стругацких в фантастическую литературу, где творцы новых художественных миров синтезировали вымышленные конструкции, включая в них черты как реального мира, так и воображаемой действительности. Как Ефремов, так и ранние Стругацкие верили в грядущее наступление коммунизма, хотя и принадлежали к либерально-реформаторскому направлению в литературе. Стругацкие были подлинными шестидесятниками, детьми ХХ съезда.

Разумеется, писатели и политики, занимавшиеся социальным проектированием в эпоху Хрущева, который – во многом сам того не желая – дал толчок такому многоаспектному и противоречивому явлению, как «оттепель», должны были учитывать то, что именно советское государство и только оно одно должно было играть роль главного арбитра, оценивающего возможные проекты будущего не только для СССР как закономерной исторической формы существования государства Российского, но и для всего «прогрессивного человечества», под которым подразумевались страны социалистической или близкой к ней ориентации. Коммунистическое будущее воспринималось как официально провозглашенное и предписанное, причем советская интеллигенция не особенно удивлялась тому, что ни один грамотный философ-марксист (а их в СССР в то время было еще много) не отговорил Хрущева от того, чтобы назвать точные сроки наступления этого светлого будущего.

В фантастических рассказах того времени авторы, живописуя ближайшее будущее, использовали аббревиатуру ССКР – Союз Советских Коммунистических Республик. Использовали эту аббревиатуру и братья Стругацкие – в романе «Страна Багровых туч» и сборнике «Полдень. XXII век. (Возвращение)». В романе, действие которого происходит в конце ХХ века, командир экспедиции Ермаков «торжественно, громко и ясно провозгласил: “Мы, экипаж советского планетолёта «Хиус», именем Союза Советских Коммунистических Республик объявляем Урановую Голконду со всеми ее сокровищами собственностью человечества!”» [18, c. 280]. Борис Стругацкий в одном из интервью в марте 2003 года вспоминал: «Очень хорошо помню, что аббревиатура ССКР вызывала у нас в те времена гордость, и сердце замирало в предвкушении светлого будущего. Мир, созданный нами, бесспорно хорош и желанен – он и писался как мир, в котором хочется жить» [24].

В этом же интервью Борис Стругацкий скажет, что «мы ведь не пытались предсказать будущее или угадать его. Довольно быстро мы поняли, что это – невозможно» [24]. Тем не менее, многие идеи, высказанные писателями, созданные образы и описанные в их произведениях сюжетные коллизии воспринимаются ныне именно как предсказания, для которых в то время были все основания. Отметим, что после провозглашения руководством партии политики «возврата к ленинским нормам» духовная жизнь оживилась настолько, что стали переводить не только произведения многих зарубежных авторов, бывших ранее под запретом, но и серьезные философские работы. Например, в 1959 году в СССР издали замечательную книгу Бертрана Рассела «История западной философии». И хотя издание, вышедшее под редакцией В. Ф. Асмуса, было выпущено ограниченным тиражом, сопровождалось грифом «Для научных библиотек» и лишилось главы о Карле Марксе, это было подарком не только для отечественных любомудров, но и для культурных людей вообще. Стругацкие читали эту книгу и не могли не оценить прекрасного стиля автора, лауреата Нобелевской премии по литературе. Охотно читали они и труды философов, издаваемые в серии «Философское наследие», которую в 1963 году начало выпускать издательство «Мысль».

Была пробита первая брешь в «железном занавесе», оживилась общественная жизнь, что нашло отражение в литературе, в том числе и в фантастической. Заговорили о возможности умеренного допущения экспериментов в искусстве, чему способствовали разнообразные международные фестивали, которые начали проводить в СССР. С 1962 года издательство «Молодая гвардия» инициировало выпуск ежегодников «Фантастика», где частыми авторами стали братья Стругацкие, а с 1965 года в этом же издательстве начала выходить 25-томная «Библиотека современной фантастики» (первоначально планировалось лишь 15 томов), где впервые были опубликованы многие произведения зарубежных фантастов. Эти книги читали, обсуждали, о них спорили в каждой образованной советской семье.

А. А. Грицанов справедливо отмечает [6, c. 750], что одновременно с деятельностью фантастов, разрабатывавших проекты будущего социального устройства, с 1957 года действовал Московский методологический кружок (ММК), который рассматривал возможности прогнозирования и управления развитием разных форм социально значимой деятельности. Основная идея кружка заключалась в том, что сообщество особым образом подготовленных и организованных интеллектуалов вполне способно разрабатывать и последовательно осуществлять по созданным алгоритмам сколь угодно масштабное преобразование социальной среды.

В целом, философское предвидение и социальное пророчество – материя тонкая, а как занятие – порой весьма опасное. Недаром Владимир Высоцкий, тепло и довольно часто общавшийся со Стругацкими, писал: «Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев – во все века сжигали люди на кострах». После чернобыльской катастрофы и создания тридцатикилометровой зоны отчуждения братьев Стругацких – с «легкой» руки некоторых журналистов – стали называть пророками, ибо реальность в окрестностях Чернобыля стала очень похожей на вымышленный ими в повести «Пикник на обочине» мир. Разумеется, от сомнительной чести таких пророчеств Стругацкие всячески открещивались, как и в наше время Стивен Кинг отнюдь не стремится прослыть пророком за то, что предсказал пандемию гриппа в романе «Противостояние».

В ранних произведениях братьев Стругацких можно найти два образа мира будущего: мир победившего коммунизма и мир «хищных вещей века», мир еще существующего капитализма. В произведениях их зрелого творчества описана еще и социальная реальность смешанного типа. Если в своих ранних произведениях (1955–1961) писатели заняты прогнозированием идиллической «истории будущего», а основной конфликт в них происходит вследствие борьбы человека с враждебными силами природы, от которых, по завету Мичурина, не следовало ждать милостей, то уже в 1962–1964 годы писатели обращаются к осмыслению более сложных проблем окружающего мира. В этом мире (земном недалекого будущего или же инопланетном) конфликт проистекает из столкновения двух обществ, двух социальных систем, двух этик. В творческих планах Стругацких происходит постепенный переход от «твёрдой» научной фантастики к фантастике социальной.

Мир коммунизма возникал на планете постепенно. В некоторых произведениях он показан Стругацкими, как это и планировалось советскими идеологами, конкурирующим с миром капитализма. Уже в ранних произведениях будущее общество моделируется Стругацкими на основе вечных категорий Добра и Зла, которые у них становятся не только этическими, но и приобретают социально-онтологический смысл, ибо именно отношение людей определенного общества к Добру и Злу определяет его сущность. До сих пор интересно читать роман «Страна багровых туч» об экспедиции землян на Венеру (хотя сами авторы от него всячески открещивались, считая его чрезмерно наивным) и описывающие эпоху раннего коммунизма рассказы «Забытый эксперимент», «Шесть спичек», «Испытание СКИБР» или же повесть «Извне», события которой хотя и происходят еще в реальности социализма, вполне современной авторам, но сама повесть описывает контакт с инопланетным разумом.

Стругацкие создали мир, в котором уже на рубеже ХХ–XXI веков побеждающий коммунизм (видимо, в нашем отечестве, Восточной Европе и Китае) обгоняет капитализм по всем показателям. Коммунистическое человечество начинает освоение космоса. В повести «Стажёры», относящейся к социально-философской фантастике, описываются разнообразные приключения уже знакомых читателю героев, которые сюжетно объединены рассказом о космический инспекции, оценивающей жизнь как на планетах, где уже победил коммунизм, так и на тех, где еще не выведены «родимые пятна капитализма» – жизнь «сохраняет еще родимые пятна старого общества, из недр которого оно вышло», как писал еще Маркс в «Критике Готской программы» [10, c. 18]. Если на астероиде Эйномия «настоящие люди в процессе настоящей работы» демонстрируют лучшие черты человека новой, коммунистической формации, то на астероиде Бамберга капитализм не побежден, и шахтёры добывают там драгоценные камни для частной фирмы. В этом рассказе явственно выражена мысль Стругацких, что капитализм тождествен социальному злу, которое должно окончательно исчезнуть.

В повести «Стажеры» чередуются приключения в стиле «экшн» и программные философские рассуждения, которые произносит Иван Жилин. Именно в этих рассуждениях среди прочих мировоззренческих проблем затрагивается проблема социальной патологии. Мы согласны с Марком Амусиным, который пишет в этой связи о несовпадении родовой человеческой сущности, трактуемой авторами вполне коммунистически, и рефлексов человека частного [3]. Уже в этой повести Стругацкие важнейшей проблемой коммунистического общества обозначают воспитание новых людей, которое должно происходить на Земле как в колыбели всего человечества. К такому выводу приходит Иван Жилин: «Главное всегда остается на Земле, и я останусь на Земле» [17, с. 652].

Видимо, по мнению Стругацких, именно XXI век стал веком победившего коммунизма, когда все капиталистические отношения стали достоянием прошлого. Во всяком случае, в мире XXII века нет капитализма и, следовательно, социального зла, хотя герои произведений Стругацких сталкиваются с важнейшими судьбоносными проблемами, что и показано в повести «Полдень. XXII век», состоящей из двадцати новелл и которая первоначально называлась «Возвращение». Повесть была издана в 1962 году и проникнута всеобъемлющим оптимизмом, свойственным той эпохе. Грустно нам, гражданам некогда великой страны, ввергнутой в дикий капитализм первоначального накопления и лишенной тем самым социального и технологического будущего, перечитывать ныне эту повесть, в которой описан планетолет «Таймыр» (действие происходит в 2017 году!). В экипаже планетолета читатель видит появившихся еще в первых главах повести штурмана Сергея Кондратьева и врача Евгения Славина (он – первый человек, родившийся на Марсе). Этот планетолет во время опасного эксперимента по достижению скорости света совершил бросок через пространство и время. Кондратьев и Славин сумели вернуться на Землю – но лишь в 2119 году, в XXII веке. Постепенно герои осваивают новую социальную реальность, знакомясь с разными сторонами жизни земной цивилизации, причем действие рассказов о коммунистическом будущем охватывает около половины столетия.

Стругацкие живописуют людей победившего коммунизма, для которых величайшим наслаждением и смыслом жизни стала работа. Работа для жителей коммунизма представляет наивысшее счастье, ничего более интересного для них просто не существует. Стругацкими коммунизм мыслился именно как мир свободного труда, хотя и имеющий собственные проблемы развития. Но отказ от движения к коммунизму был для них равносилен отказу от общественного прогресса, то есть торжество регресса. Такой регресс неизбежно приведёт к господству мира потребления и всеобъемлющему духовному вырождению. Вообще, идеологический вакуум, забвение евангельской максимы «Не хлебом единым будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих» (Мф. 4:3-4) (с которой атеисты Стругацкие были полностью согласны, понимая под «устами Божьими» всю совокупную культуру человечества), неизбежно приведет к исторической деградации и гибели всего человечества.

В вымышленном мире Стругацких воплотилась, таким образом, не только идея Маркса о том, что труд при коммунизме будет первой жизненной потребностью, а не просто средством к существованию, но и мысль Канта из его труда «Антропология с прагматической точки зрения» (1798), что работа – лучший способ наслаждаться жизнью. Чем больше ты сделал, тем больше ты жил. Единственное средство быть довольным своей судьбой – заполнить ее деятельностью.

Но работа и научный поиск, которым увлечены герои, не исключают наличия серьёзных проблем в жизни героев коммунистического будущего. Современный «нищий духом» читатель, может, разумеется, усмехнуться при описании нравственных страданий Поля Гнедых, который не может прийти в себя после того, как он, став межпланетным охотником, ошибочно застрелил четверорукого астронавта-пришельца, приняв его за гигантское насекомое. Поль почти полностью раздавлен собственной совестью, размышляя о нравственной ответственности человечества перед разумной жизнью во Вселенной.

Повесть заканчивается философскими рассуждениями о закономерностях исторического развития человечества. Славин говорит Горбовскому: «… моё воображение всегда поражала идея о развитии человечества по спирали. От первобытного коммунизма нищих через голод, кровь, войны, через сумасшедшие несправедливости – к коммунизму неисчислимых духовных и материальных богатств. Я сильно подозреваю, что для вас это только теория, а ведь я застал то время, когда виток спирали ещё не закончился. Пусть в кино, но я ещё видел, как ракетами зажигают деревни, как люди горят в напалме… Вы знаете, что такое напалм? А что такое взяточник, вы знаете? Вы понимаете, с коммунизма человек начал, и к коммунизму он вернулся, и этим возвращением начинается новая ветвь спирали, ветвь совершенно уже фантастическая…» [15, с. 663]

Но «мир Полдня» отнюдь не представлялся Стругацким «концом истории». Они вообще не признавали проблемы исторического финализма. Борис Стругацкий даже в мемуарах и интервью уже XXI века не отрицал, что Мир Полудня, будучи подлинным идеалом развития человечества, не является концом его истории. Ведь сам прогресс в человеческой истории Стругацкие рассматривали в соответствии с представлениями исторического материализма как необходимый и неизбежный процесс.

Как известно, Карл Маркс считал, что человечество обладает способностью стимулировать прогресс. Он утверждал, что, хотя материальное состояние общества формирует человека, человечество также может формировать общество и активно изменять его, руководствуясь определенными идеями. «Идеи становятся материальной силой, когда они овладевают массами», – провозглашает Маркс в статье «К критике гегелевской философии права» (1844). Подкованные в философии и всемирной истории Стругацкие понимали, что прогресс имеет неизбежные издержки, в частности моральные. Часто прогресс не подлежит моральным оценкам, и непонимание этого может привести к фатальным последствиям.

Творческий труд на благо настоящего и будущего – суть жизни людей коммунистической формации. Такой труд становится залогом и синонимом Добра как онтологической категории. Напротив, в мире капитализма господствует отупляющая и ежедневная гонка на выживание, когда бедные становятся еще беднее, несмотря на все затраченные ими усилия, а богатые «буржуины» и «плохиши» в роли «эффективных менеджеров» – ещё богаче. Ред Шухарт из повести «Пикник на обочине», живущий в условной Америке 70-х годов ХХ века, хотя и проклинает Европу, но, по сути, живописует и собственную жизнь: «А про себя я так скажу: чего я у вас там, в Европе, не видел? Скуки вашей не видел? День вкалываешь, вечер телевизор смотришь, ночь пришла – к постылой бабе под одеяло, ублюдков плодить. Стачки ваши, демонстрации, политика раздолбанная… В гробу я вашу Европу видел, – говорю, – занюханную» [15, с. 66]. Ныне большинство россиян, не имеющие никакого шанса выхода из экзистенциального тупика, бездумно повторяют – вслед за продажными и отнюдь не бедствующими пропагандистами – схожие слова, полные горького и совершенно не оправданного бахвальства.

В мире капитализма господствует общество безудержного потребления, которое описано Стругацкими в таких произведениях, как «Хищные вещи века», «Отель “У погибшего альпиниста”», «Обитаемый остров». Капитализм не только ассоциируется с обществом потребления ради самого потребления (ибо это приносит прибыль богачам и держит народ в долговом рабстве у банков и ростовщиков), но часто имеет ярко выраженную тоталитарную модификацию. В романе «Обитаемый остров» описан именно капитализм не либеральный, а тоталитарный. На планете Саракш повсеместное оболванивание людей происходит с помощью особых технических средств и ради сохранения господства правящей касты Неизвестных Отцов, причем неподдающиеся этому оболваниванию, то есть здравомыслящие люди, сомневающееся в официальной трактовке реальности, именуются «выродками». Повсеместно господствует принцип «Делать то же, что делают все, и так же, как делают все», предписывающий общие императивы поведения в тоталитарном обществе.

В романе «Хищные вещи века» (написан в 1964 году, а название взято из стихотворения «Монолог битника. Бунт машин» Андрея Вознесенского) Иван Жилин попадает в приморский город с необычайно высоким уровнем жизни и невероятно убогим духовным обликом самих жителей. Меценаты занимаются скупкой произведений искусства для их последующего уничтожения и «охраняют свою страсть к искусству кастетами» [20, с. 94], а профессура устраивает террористические акты. Отметим, что роман был написан до известных трагических событий во Франции в 1968 году, когда обезумевшие Сартр, Фуко и Делез поддержали бунты пресытившейся материальными благами студенческой молодежи!

Электромагнитный наркотик слег приводит «подсевших» на него адептов к мысли, что вся нормальная человеческая жизнь бессмысленна. В романе Жилин покупает в передвижном книжном ларьке три тома «Истории фашизма». И молодая мещаночка Вузи, дочь квартирной хозяйки Вайны, работающая в отделе для престарелых женщин Салона Хорошего Настроения, наивно интересуется, не фашист ли он сам, раз покупает такие книги. Порой простота, действительно, хуже воровства, а когда простота сопрягается с интеллектуальной пустотой, то происходит нравственная аннигиляция. В этом городе не помнят Хемингуэя, не видят причинно-следственных связей между армией (которой восторгаются) и войной (которую боятся) и с энтузиазмом способствуют развитию сферы разнообразных услуг.

В романе можно найти настоящий апофеоз посредственности в либеральном обществе, который в эпоху глобализации звучит пророчески: «Дурак стал нормой, еще немного – и дурак станет идеалом, и доктора философии заведут вокруг него восторженные хороводы. А газеты водят хороводы уже сейчас. Ах, какой ты у нас славный, дурак! Ах, какой ты бодрый и здоровый, дурак! Ах, какой ты оптимистический, дурак, и какой ты, дурак, умный, какое у тебя тонкое чувство юмора, и как ты ловко решаешь кроссворды!.. Ты, главное, только не волнуйся, дурак, все так хорошо, все так отлично, и наука к твоим услугам, дурак, и литература, чтобы тебе было весело, дурак, и ни о чем не надо думать… А всяких там вредно влияющих хулиганов и скептиков мы с тобой, дурак, разнесем (с тобой, да не разнести!)» [20, с. 93].

И технические достижения не способствуют улучшению положения, ибо во все эпохи человеческой истории техническое развитие цивилизации опережало духовный рост человечества. По сути, именно в этом романе Стругацкие предвидели появление самоуправляемого автомобиля, гарнитуры Bluetooth и игры пейнтбол. Но все эти игрушки цивилизации не приводят к духовному совершенствованию людей. Недаром Стругацкие поставили эпиграфом к своему роману слова Антуана де Сент-Экзюпери: «Есть лишь одна проблема – одна единственная в мире – вернуть людям духовное содержание, духовные запросы». На исходе жизни Борис Стругацкий не без грусти констатировал, что та реальность, которую они с братом создали в романе «Хищные вещи века», представляется ныне наиболее вероятным сценарием развития человечества на Западе, которое стремится к высокой степени свободы выбора рода занятий и стиля жизни для каждого индивидуума. Причем о моральной стороне и цене такого выбора ныне предпочитают не задумываться. И сегодня и в России, и во всем мире все увеличивается слой людей, которым даже в голову не приходит, что они – в стремлении к собственным эгоистическим целям – мешают другим жить. Это печально.

Видимо, именно начиная с романа «Хищные вещи века» Стругацкие стали задумываться над тем, что многие люди просто не подходят по сути своей для будущего коммунистического общества. Маркс мечтал о свободном труде, но большинство людей не просто не хотят работать, но и ненавидят всякую работу. Такие люди – главная опора всякого тоталитарного общества, любой диктатуры. Жилин риторически обращается к ним в самом конце романа: «Почему вы вечно слушаете попов, фашиствующих демагогов…? Почему вы не желаете утруждать свой мозг? Почему вы так не хотите думать? Как вы не можете понять, что мир огромен, сложен и увлекателен? Почему вам все просто и скучно? Чем же таким ваш мозг отличается от мозга Рабле, Свифта, Ленина, Эйнштейна…?» [20, с. 163] В том-то и дело, что Рабле и Ленин – штучный товар. И Ницше недаром злословил, что масса – фабричный товар природы.

Стругацкие так и не признали открыто правоту некоторых аспектов ницшеанства, но осознали, что значительная часть человечества просто не годится для коммунизма и никогда не достигнет этой стадии развития – вследствие слабости и противоречивости человеческой природы. Постепенно они приходят к мысли, что именно духовная природа человека станет главным тормозом общественного прогресса. Эта мысль будет особенно развита ими в произведениях 70-х и 80-х годов, особенно когда они придумают в романе «Волны гасят ветер» своих сверхлюдей – люденов, коих наделят почти сверхъестественными способностями. Чисто внешне людены ничем не отличаются от людей, но обладают третьей импульсной системой и способны принимать иные формы, которые недоступны человеческому восприятию. Более того, они даже могут свободно перемещаться в космосе без специальных кораблей. И порой люди уходят к люденам, как это сделал Тойво, сын Майи Глумовой, которая просит Максима Каммерера объяснить ей причины этого странного поступка. Все это заставляет вспомнить о мечтах русских космистов, пророчивших грядущее духовное и физическое перерождение человека.

Трагична и судьба ученого Льва Абалкина из романа «Жук в муравейнике», который был рожден в числе других 13 детей в саркофаге-инкубаторе, оставленном таинственными Странниками на безымянной планете. Абалкин может общаться с разумными собаками голованами, но на земле жить ему запрещено. В процессе расследования Максим Каммерер понимает, что Абалкин представляет собой угрозу для человечества, хотя и может помочь постичь многие тайны Вселенной, скрытые от людей. В конце концов, его убивает Рудольф Сикорский – прогрессор, представитель Комитета Галактической Безопасности, впервые появившийся в романе «Обитаемый остров». Так что и коммунистическое общество отнюдь не свободно от трагических коллизий.

Где-то в середине 60-х годов в мировоззрении Стругацких начался поворот к более взвешенному – если не сказать пессимистическому – видению будущего общества, связанному с изменившейся оценкой человека и его созидательных и деструктивных потенций. Даже коммунистическое общество будет не свободно от проблем, связанных с несовершенством человеческой природы, и не уйдет в прошлое моральная дилемма, когда из двух социальных или моральных зол приходится выбирать меньшее, когда стоит тяжелый нравственный выбор предотвращения большего зла путем совершения или же допущения зла меньшего. И коммунистическое общество сохранит элиту, которая приобретет способности, приписываемые в древности исключительно колдунам и пророкам. Читатель Стругацких видит это на примере трагической судьбы Максима Каммерера, который после работы «в поле» стал преуспевающим чиновником, распоряжающемся судьбами других людей. Даже светлый мир коммунизма нуждается в тайной полиции, чьё руководство, состоящее из самых честных и ответственных людей, вынуждено отдавать приказы на убийство совершенно невиновных, но потенциально опасных для общества индивидов. В романе «Жук в муравейнике» вывод очевиден: без необходимых человеческих жертв погибнет цивилизация.

Но более всего таких трезвых и печальных размышлений мы находим в книгах Стругацких, описывающих смешанное общество, в котором существуют как коммунистические черты, так и трудно истребимые пережитки предшествующих общественно-экономических формаций. Академик А. А. Сахаров использовал некогда термин «конвергенция», говоря о необходимом, по его мнению, слиянии капитализма и социализма. Такое общество конвергенции Стругацкие показывают в романе «Град обречённый» и в повести «Гадкие лебеди», часто включаемой в роман «Хромая судьба».

Интересно, что Стругацкие почти не описывают деятельное гражданское общество, в их книгах нет общественных собраний, споров и дискуссий. В повести «Второе нашествие марсиан» важнейшие вопросы обсуждаются на уровне слухов, но никогда не на собрании народных представителей. Причем научные и философские дискуссии Стругацкие описывают часто (например, в повести «Понедельник начинается в субботу»), а вот общественных споров в их произведениях практически нет. Да и по отношению к революции как исторической панацее зрелые Стругацкие были настроены пессимистично, постепенно отказавшись от идеи распространения «социальных ценностей». Если их учитель И. Ефремов в романе «Час быка» призывал к революционному обновлению социального устройства планеты Торманс, в том числе с помощью людей коммунистического общества, то Стругацкие в своем «Обитаемом острове» открыто утверждают, что путь революционного переворота в тираническом обществе бесперспективен.

Именно в своих поздних книгах, описывающих смешанное общество будущего, а порой и коммунистическое, Стругацкие создали особую политическую философию, которая включает теоретическую модель грядущего общества, анализ возможных противоречий, понимание исторического прогресса и анализ социальных препятствий к построению светлого будущего. Политическая философия будущего невозможна без осмысления политических процессов настоящего. Стругацкие пришли к выводу, что общество без идеологии не может полноценно развиваться. Это показано в странном и эклектичном романе «Град обреченный», который несет в себе черты антиутопии. В странный город попали люди из разных стран и эпох. Они вынуждены жить вместе, по очереди играя разные социальные роли. Андрей Воронин, бывший советский астроном, сталкивается с абсурдностью социального бытия, становясь последовательно мусорщиком, следователем, редактором, господином советником. Когда после революционных волнений ситуация в Городе нормализуется, диссидент Изя Кацман пугает унтер-офицера вермахта Фрица именно реальной угрозой «сытого бунта» в условиях ограниченности перспектив развития и отсутствия скрепляющей общество идеологии. Контроль и манипулирование людьми абсурдны и губительны без объяснения сути происходящего, без идеологических вех, которые помогают идти по извилистым тропам бытия.

Социальное предвидение Стругацких было всегда связано с осознанием и решением антропологических и историософских проблем – часто в очень необычной обстановке. Стругацкие не создали произведений о классических путешествиях во времени (если не считать повести «Подробности жизни Никиты Воронцова», написанной Аркадием Стругацким под псевдонимом С. Ярославцев) ибо они избрали другой путь: описание столкновения передового человечества с гуманоидами, находящимися на более низкой ступени общественного развития. Еще в 1963 году Стругацкие написали короткий, но очень грустный рассказ «Бедные злые люди», опубликованный впервые в 1990 году. В нем писателями впервые вводится проблема столкновения передовой цивилизации коммунистической Земли и отсталого средневекового общества на далёкой планете и попыток коммунаров ускорить её развитие. Но изменить духовную сущность людей наподобие сына Простяги, который предает родного отца и раболепно замаливает свои грехи перед идолом, невозможно.

В дальнейшем эти идеи разовьются в целостную концепцию прогрессорства, в том числе и в знаменитой повести «Трудно быть Богом», где феодализм на планете Арканар показан как прямая ступень к обществу потребления тоталитарного типа. Недаром дон Румата видит следующую типичную картину и не без грусти размышляет о ней: «…благодушные, сытые лавочники пьют пиво за чистыми столами и рассуждают о том, что мир совсем не плох, цены на хлеб падают, цены на латы растут, заговоры раскрываются вовремя, колдунов и подозрительных книгочеев сажают на кол, король по обыкновению велик и светел, а дон Рэба безгранично умен и всегда начеку. “Выдумают, надо же!.. Мир круглый! По мне хоть квадратный, а умов не мути!..”, “От грамоты, от грамоты все идет, братья! Не в деньгах, мол, счастье мужик, мол, тоже человек, дальше – больше, оскорбительные стишки, а там и бунт…”, “Всех их на кол, братья!.. Я бы делал что? Я бы прямо спрашивал: грамотный? На кол тебя! Стишки пишешь? На кол! Таблицы знаешь? На кол, слишком много знаешь!” [18, с. 396]. И тяжелее всего в таком обществе приходится тем людям, которые характеризуются таким образом: «Беззащитные, добрые, непрактичные, далеко обогнавшие свой век…» [18, с. 396].

В годы перестройки стало модным видеть в этой повести, как и во всем творчестве Стругацких, аллюзии на отечественную историю, а наша интеллигенция, которую А. И. Солженицын некогда метко заклеймил прозвищем «образованщина», изумляясь собственной дерзости, даже узрела в доне Рэба призрак всесильного Лаврентия Павловича… Все это было бы смешно, если бы не было так грустно. Отметим, что сами Стругацкие, как и, например, Л. Н. Гумилев отличали интеллектуалов, создающих подлинные духовные и материальные ценности (они строят, лечат, учат, запускают в Космос корабли), от интеллигентов-недоучек наподобие Васисуалия Лоханкина из «Золотого теленка» Ильфа и Петрова, занимавшихся бесплодным критицизмом и сыгравших в истории России деструктивную роль. Еще в ранней повести «Далекая Радуга» показаны учёные, которые, хотя и занимаются первоосновами физического бытия, но совершенно не способны решить довольно простую этическую задачу в ситуации «Ноева ковчега».

В повести «Второе нашествие марсиан» интеллигенция трусливо прячется от пришельцев, вместо того чтобы возглавить сопротивление. В романе «Хищные вещи века» интеллигенцию презрительно именуют «интели», ибо они даже не способны обеспечить конспирацию, когда готовят заговор, чтобы «расшевелить мещанское болото» и подвести философскую основу под общество алкоголиков и наркоманов. Такой комплот, разумеется, потерпит поражение. По мнению Ю. Черняховской, Стругацкие тем самым показали, что для общества потребления интеллигенция как социальная прослойка непригодна [22, с. 96].

Прогрессорство, о котором столь часто писали Стругацкие, было для отечественных интеллектуалов понятием не только фантастическим, но и сугубо реальным. По сути, вся история Российского и Советского государства сопряжена с привнесением духовности и обычаев Русского мира (термин А. Н. Островского) на необъятные территории Евразии. Как считал великий русский историк В. О. Ключевский, история России – история страны, которая колонизируется. Русские солдаты и путешественники, авантюристы и первопроходцы несли русскую культуру, обычаи и традиции отсталым кочевым племенам Средней Азии, Сибири и Дальнего Востока, не имевшим не только хотя бы отдаленного подобия государственности и развитой гуманистической культуры, но даже и самоназвания (эндоэтнонима). И после распада Советского Союза некоторые народы, отринувшие в результате кровавой резни идеалы русской культуры, стали возвращаться в состояние азиатского феодализма со всеми его «прелестями»: хлопковым рабством, восточным байством, принижением женщины, полным отсутствием образования и библиотек. Русские «прогрессоры» (врачи, учителя, профессура, управленцы) были или зверски убиты, или были вынуждены спасаться бегством, как это было в Таджикистане в начале 90-х годов.

Ушедший в историю ХХ век, донельзя наполненный страшными трагедиями, актуализировал проблему концептуализации добра и зла и соотношения этих мировоззренческих категорий – как на индивидуальном, так и на социальном уровнях. Современная жизнь до пределов оказалась наполнена и «отягощена злом», так что стало сложно отличать позитивное от негативного, деструкцию от созидания, войну от мира. Жан Бодрийяр писал в «Призрачности зла», что зло проникло повсюду, и именно поэтому человечество забыло язык, на котором можно говорить о зле [25].

Роман «Отягощенные злом, или Сорок лет спустя» (1988) как бы подводит итоговую черту под всей социальной фантастикой братьев Стругацких. Это и последняя вещь, построенная по принципу «роман в романе», и единственная, целиком посвящённая теме учительства и наставничества как ключевой деятельности для формирования гармоничного человека будущего общества. В этом романе можно найти все основные мотивы творчества фантастов, в том числе темы противоборства героя и социума, проблемы будущего и той цены, которую придется заплатить за него. По сути, в этом романе пессимизм Стругацких по поводу возможности построения светлого будущего достиг наивысшей точки.

Светлое будущее невозможно построить, когда души людей темны и «отягощены злом». Недаром Кант говорил, что человек сделан из «такой кривой тесины», что сделать что-либо прямое из него нет никакой возможности [8, с. 19]. Роман был издан в годы Перестройки, когда уничтожались и подвергались охаиванию многие ценности социализма. Искажалась и очернялась историческая и социокультурная реальность. Наличествовала совершенно неумеренная эмоционально-протестная активность интеллигенции, бездумно призывавшей к разрушению самих основ развития общества вместо ликвидации лишь негативной социальной компоненты. Ситуация во многом напоминала начало ХХ века, когда интеллигенты наподобие горьковского Клима Самгина раздували революционный пожар, а потом сами же и изжарились в этом бешеном огне.

Недаром таинственный Демиург в романе делает неутешительные выводы относительно человеческой природы, столь схожие с наблюдениями булгаковского Воланда: «Смотришь – и кажется, что все здесь переменилось, а ведь на самом деле – все осталось, как и прежде» [14, с. 493]. В основе этих оценок, данных героями Булгакова и Стругацких, лежит ироничная характеристика, которой одарил человека еще Мефистофель, обращаясь к Господу в «Прологе на небе», в самом начале трагедии «Фауст»:

Он лучше б жил чуть-чуть, не озари

Его ты божьей искрой изнутри.

Он эту искру разумом зовет

И с этой искрой скот скотом живет [5, с. 16].

Братья Стругацкие дали в романе собственное понимание вечной взаимопроникаемости, единства и борьбы Добра и Зла. Оговоримся сразу: мы ни в коей мере не считаем этот роман равным по своим художественным достоинствам шедеврам Гёте и Булгакова. Талантливые братья Стругацкие создали произведение, которое мы рискнем определить как философскую фантасмагорию, в трех смысловых пластах которой наличествуют размышления о добре и зле сквозь призму не только евангельских сюжетов, но и всей всемирной истории, прежде всего – трагической истории России, ее прошлого, настоящего и будущего.

Созданный ими образ Демиурга не похож ни на Мефистофеля, ни на Воланда, но несет на себе генетические черты всесильного романтического героя, который не только «творит добро, всему желая зла», но и вынужден совершать зло во имя победы добра. Неслучайно братья Стругацкие поставили слова Роберта Пена Уоррена из его великого романа «Вся королевская рать» – «Ты должен сделать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать» – эпиграфом к одной из самых известных своих вещей – «Пикник на обочине». Эту мысль они последовательно проводили в большинстве своих произведений, в том числе и в романе «Отягощенные злом», который создавался в самом конце трагической и героической истории Советского Союза.

Еще более удивительна метаморфоза, которая происходит со сверхъестественным героем романа Стругацких. Как только его не называют в романе: Птах, Гончар, Яхве, Ильмаринен! Искушенный в мифологии народов мира читатель поражен, но удивление достигает своего апогея, когда выясняется, что Демиург оказывается Иисусом Христом, изрядно изменившимся за два тысячелетия. На это безапелляционно указывает Борис Стругацкий в своих воспоминаниях: «Наш Иисус-Демиург совсем не похож на Того, кто принял смерть на кресте в древнем Иерусалиме <…> Он сделался страшен и уродлив. <…> наш Демиург на самом деле – это просто Иисус Христос две тысячи лет спустя. Вот уж поистине: “Пришел к своим, и свои Его не приняли”» [21, с. 301].

Совершая «отягощенное злом» добро, Демиург стремится найти Человека с большой буквы, который смог бы стать врачевателем человеческих душ и избавить мир от Зла. Для этого он с завидным постоянством принимает посетителей, являющихся к нему с проектами усовершенствования мира и социального устройства. Но ни один из этих проектов не удовлетворяет его. Однажды Демиург даже демонстрирует, что случится с миром, если человек получит способность поражать разрядом молнии своих недругов.

Интересны в этой связи мысли Мартина Хайдеггера, высказанные им после ночного богослужения: «То, что человек каждодневно вступает в ночь, нынешним людям представляется банальностью… А ведь во всенощной еще ощутима мифическая и метафизическая первобытная сила ночи, сквозь которую мы постоянно должны пробиваться, чтобы взаправду существовать. Ибо добро – это только добро зла» [13, с. 253]. Схожие мысли были развиты в художественной литературе ХХ столетия. Братья Стругацкие в своем романе замкнули круг диалектической взаимосвязи Добра и Зла. Будучи атеистами советской закваски, они рискнули отождествить Зло и Добро в образе Демиурга, оказавшегося Иисусом Христом.

Зло и Добро как вечные противоположности оказались в истории Нового времени взаимозаменяемыми категориями. Аркадий Стругацкий не дожил несколько месяцев до распада СССР, хотя и стал свидетелем августовского путча. Не дожил он до окончательного торжества в России дикого капитализма первоначального накопления, тех «хищных вещей века», которые способствовали аннигиляции духовности и торжеству социального зла в нашей стране и привели многих адептов их творчества к «переосмыслению ценностей». Все это увидел и имел время в полной мере осмыслить – в том числе в мемуарах «Комментарии к пройденному» – и Борис Стругацкий, умерший 19 ноября 2012 года.

Подведем итоги нашего исследования. Хочется напомнить еще раз слова А. С. Пушкина: «Есть высшая смелость: смелость изобретения, создания, где план обширный объемлется творческой мыслью – такова смелость Шекспира, Dante, Miltona, Гёте в “Фаусте”, Молиера в “Тартюфе”» [12, с. 61]. Братья Стругацкие в полной мере обладали не только такой смелостью, но и мудростью глубоких и самобытных мыслителей – в том числе в изображении грядущего будущего. В своих произведениях они обозначили три варианта развития будущего общества: коммунизм (Мир Полдня), капитализм (Мир «Хищных вещей» и «Пикника на обочине») и смешанное общество («Град обреченный», «Гадкие лебеди»). Рисуя в своих произведениях определенный общественный уклад, Стругацкие, хорошо знакомые с мировой философией, ставили во главу угла представления о добре и зле, которые из этических категорий превращались у них в онтологические, определяющие порядок мироздания, общее и частное, индивидуальное и социальное бытие.

В ранний период творчества Стругацкие показывали мир, в котором хотелось жить им самим и их детям, то есть мир непрерывного прогресса и творчества, мир удивительных открытий, мир людей, влюбленных в свое дело, где общую теорию относительности школьники понимают так же хорошо, как механику Ньютона.

Будущее общество у ранних Стругацких – это мир победившего коммунизма, в котором господствует культ логики, невероятных открытий и героических персонажей. Показанное ими будущее охватывает события от второй половины XX века до середины XXIII века, но писатели не стремились к созданию чётко прописанной хронологии, предпочитая использовать постоянных героев, переходящих из книги в книгу или упоминаемых эпизодически.

В зрелый период творчества у Стругацких в изображении будущего социального устройства стал преобладать пессимизм, проистекавший из более реалистичной оценки природы человека. С одной стороны, они создали сциентистский образ будущего, а с другой – положили в качестве главного регулятора будущего этические начала. С одной стороны, мир будущего описан как гуманный мир гражданского участия, а с другой – показана неизбежность тайной полиции, убивающей невинных людей, как залог существования этого гуманного будущего. С одной стороны, прогресс неизбежен, а с другой – он зачастую плохо соотносится с моралью.

Таких противоречий при описании будущего общественного устройства в наследии Стругацких много, но они не носят характер эклектичности: Стругацкие все время показывают, что движение и развитие общества осуществляется только в результате существования и действия разнообразных противоречий. Ведь, по Гегелю, наличие противоречия есть критерий истины, а отсутствие противоречий – критерий заблуждения.

На протяжении всего творчества Стругацкие трактовали будущее не как результат случайного развития событий, но как слияние двух магистральных тенденций, то есть синтез всего предыдущего восходящего развития человечества и сознательного воздействия самих людей на собственное будущее.

Список литературы

1. Амусин М. Ф. Братья Стругацкие. Очерк творчества. – Иерусалим: Бесэдер, 1996. – 192 с.

2. Амусин М. Ф. Избирательное сходство: Достоевский в мирах братьев Стругацких // Новый мир. – 2010. – № 9 (1025). – С. 173–184.

3. Амусин М. Ф. От утопии к атараксии // Вопросы литературы. – 2013. – № 4. – С. 224–255.

4. Володихин Д. М., Прашкевич Г. М. Братья Стругацкие. – 2-е издание, исправленное и дополненное. – М.: Молодая гвардия, 2017. – 350 с.

5. Гёте И. В. Фауст // Собрание сочинений: в 10 т. Т. 2. – М.: Худлит, 1976. – 512 с.

6. Грицанов А. А. Стругацкие // Всемирная энциклопедия: Философия XX век / Главн. научн. ред. и сост. А. А. Грицанов. – М.: АСТ, Минск: Харвест, Современный литератор, 2002. – С. 750.

7. Кайтох В. Братья Стругацкие // Стругацкий А., Стругацкий Б. Бессильные мира сего: Сборник. – Донецк: Сталкер, 2004. – C. 409–670.

8. Кант И. Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане // Сочинения: в 8 т. Т. 8. – М.: Чоро, 1994. – С. 12–28.

9. Ленин В. И. Задачи союзов молодёжи // Полное собрание сочинений. Т. 41. – М.: Политиздат, 1981. – С. 298–318.

10. Маркс К. Критика готской программы // К. Маркс, Ф. Энгельс / Сочинения. Т. 19. – М.: Государственное издательство политической литературы, 1961. – С. 9–32.

11. Материалы XXII съезда КПСС. – М.: Госполитиздат, 1962. – 464 с.

12. Пушкин А. С. Материалы к «Отрывкам из писем, мыслям и замечаниям» // Полное собрание сочинений. Т. 11. Критика и публицистика, 1819–1834. – М.: Издательство Академии наук СССР, 1949. – С. 59–61.

13. Сафрански Р. Хайдеггер: германский мастер и его время. – М.: Молодая гвардия: Серебряные нити, 2002. – 612 c.

14. Стругацкий А., Стругацкий Б. Отягощенные злом, или Сорок лет спустя // Избранное. Том 2. – М.: СП «Вся Москва», 1989. – С. 484–639.

15. Стругацкий А., Стругацкий Б. Пикник на обочине. – Москва: Издательство АСТ, 2016. – 219 с.

16. Стругацкий А., Стругацкий Б. Полдень. XXII век // Стругацкий А., Стругацкий Б. / Хищные вещи века; Чрезвычайные происшествия; Полдень, XXII век: Фантастические романы и рассказы. – М.: Издательство АСТ; СПб.: Terra Fantastica, 1997. – C. 319–667.

17. Стругацкий А., Стругацкий Б. Стажеры // Страна багровых туч; Путь на Амальтею; Стажеры: Фантастические романы. – М.: Издательство АСТ; СПб.: Terra Fantastica, 1997. – C. 423–652.

18. Стругацкий А., Стругацкий Б. Страна Багровых Туч // Страна багровых туч; Путь на Амальтею; Стажеры: Фантастические романы. – М.: Издательство АСТ; СПб.: Terra Fantastica, 1997. – C. 41–344.

19. Стругацкий А., Стругацкий Б. Трудно быть богом // Избранное. Том 1. – М.: СП «Вся Москва», 1989. – C. 380–522.

20. Стругацкий А., Стругацкий Б. Хищные вещи века // Хищные вещи века: Второе нашествие марсиан; Град обреченный: Романы. – М.: Дружба народов, 1997. – С. 3–163.

21. Стругацкий Б. Н. Комментарий к пройденному. – М.: АСТ, 2018. – 320 с.

22. Черниховская Ю. С. Политико-философское осмысление проблем общественного развития в творчестве А. и Б. Стругацких. Диссертация на соискание ученой степени кандидата политических наук. – М., 2013. – 169 с.

23. Хауэлл И. Апокалиптический реализм: Научная фантастика Аркадия и Бориса Стругацких. – Бостон: Academic Studies Press; Санкт-Петербург: БиблиоРоссика, 2021. – 192 с.

24. OFF-LINE интервью с Борисом Стругацким // Русская фантастика. URL: https://www.rusf.ru/abs/int0054.htm (дата обращения 09.09.2025).

25. Baudrillard J. The Transparency of Evil. – London: Verso, 1990. – 174 p.

26. Potts S. W. The Secomd Marxian Invasion: The Dialectical Fables of Arkady and Boris Strugatsky. – San-Bernardino: Borgo Press, 1991. – 104 p.

References

1. Amusin M. F. The Strugatsky Brothers. An Essay on Creativity [Bratya Strugatskiye. Ocherk tvorchestva]. Jerusalem: Beseder, 1996, 192 p.

2. Amusin M. F. Selective Similarity: Dostoevsky in the Worlds of the Strugatsky Brothers [Izbiratelnoye skhodstvo: Dostoyevskiy v mirakh bratev Strugatskikh]. Novyy Mir (New World), 2010, no. 9 (1025), pp. 173–184.

3. Amusin M. F. From Utopia to Ataraxia [Ot utopii k ataraksi]. Voprosy literatury (Questions of Literature), 2013, no. 4, pp. 224–255.

4. Volodikhin D. M., Prashkevich G. M. The Strugatsky Brothers [Bratya Strugatskiye]. Moscow: Molodaya gvardiya, 2017, 350 p.

5. Goethe J. W. Faust [Faust]. Sobranie sochineniy: v 10 t. T. 2 (Collected Works: in 10 volumes. Vol. 2). Moscow: Khudlit, 1976, 512 p.

6. Gritsanov A. A. Strugatsky [Strugatskie]. Vsemirnaya entsiklopediya: Filosofiya XX vek (World Encyclopedia: Philosophy of the 20th Century). Moscow: AST, Minsk: Harvest, Sovremennyy literator, 2002, p. 750.

7. Kaytokh V. The Strugatsky Brothers [Bratya Strugatskiye]. Strugatskiy A., Strugatskiy B. Bessilnye mira sego: Sbornik (Strugatsky A., Strugatsky B. The Powerless of This World: Collected Works). Donetsk: Stalker, 2004, pp. 409–670.

8. Kant I. Idea for a Universal History with a Cosmopolitan Purpose [Ideya vseobschey istorii vo vsemirno-grazhdanskom plane]. Sochineniya: v 8 t. T. 8 (Works: in 8 volumes. Vol. 8). Moscow: Choro, 1994, pp. 12–28.

9. Lenin V. I. The Tasks of the Youth Leagues [Zadachi soyuzov molodezhi]. Polnoye sobraniye sochineniy. T. 41 (Complete Works. Vol. 41). Moscow: Politizdat, 1981, pp. 298–318.

10. Marx R. Critique of the Gotha Programme [Kritika gotskoy programmy]. In: Marx K., Engels F. Sochineniya. T. 19 (Works. Vol. 19), Moscow: Gosudarstvennoe izdatelstvo politicheskoy literatury, 1961, pp 9–32.

11. Proceedings of the XXII Congress of the CPSU [Materialy XXII sezda KPSS]. Moscow: Gospolitizdat, 1962, 464 p.

12. Pushkin A. S. Materials for “Excerpts from Letters, Thoughts and Remarks” [Materialy k “Otryvkam iz pisem, myslyam i zamechaniyam”]. Polnoe sobranie sochineniy. T. 11. Kritika i publitsistika, 1819–1834 (Complete Works. Vol. 11. Criticism and Journalism, 1819–1834). Moscow: Izdatelstvo Akademii nauk SSSR, 1949, pp. 59–61.

13. Safranski R. Heidegger: The German Master and His Time [Khaydegger: germanskiy master i yego vremya]. Moscow: Molodaya gvardiya: Serebryanye niti, 2002, 612 p.

14. Strugatsky A., Strugatsky B. Overburdened with Evil [Otyagoschennye zlom, ili Sorok let spustya]. Izbrannoe. Tom 2 (Selected. Vol. 2). Moscow: SP “Vsya Moskva”, 1989, pp. 484–639.

15. Strugatsky A., Strugatsky B. Roadside Picnic [Piknik na obochine]. Moscow: Izdatelstvo AST, 2016, 219 p.

16. Strugatsky A., Strugatsky B. Noon. XXII century [Polden. XXII vek]. Khischnye veschi veka; Chrezvychaynye proisshestviya; Polden, XXII vek: Fantasticheskie romany i rasskazy (Predatory Things of the Century; Emergencies; Noon, XXII century: Fantastic Novels and Stories). Moscow: Izdatelstvo AST, 1997, pp. 319–667.

17. Strugatsky A., Strugatsky B. Interns [Stazhery]. Strana bagrovykh tuch; Put na Amalteyu; Stazhery: Fantasticheskie romany (Country of Crimson Clouds; Path to Amalthea; Interns: Fantastic Novels). Moscow: Izdatelstvo AST; Saint Peterburg: Terra Fantastica, 1997, pp. 423–652.

18. Strugatsky A., Strugatsky B. The Land of Crimson Clouds [Strana bagrovykh tuch]. Strana bagrovykh tuch; Put na Amalteyu; Stazhery: Fantasticheskie romany (The Land of Crimson Clouds; The Path to Amalthea; Interns: Science Fiction Novels). Moscow: Izdatelstvo AST; Saint Peterburg: Terra Fantastica, 1997, pp. 41–344.

19. Strugatsky A., Strugatsky B. Hard to Be a God [Trudno byt bogom]. Izbrannoe. Tom 1 (Selected Works. Volume 1). Moscow: SP “Vsya Moskva”, 1989, pp. 380–522.

20. Strugatsky A., Strugatsky B. Predatory Things of the Century [Khischnye veschi veka]. Khischnye veschi veka; Vtoroe nashestvie marsian; Grad obrechennyy: Romany (Predatory Things of the Century; The Second Invasion of the Martians; The Doomed City: Novels). Moscow: Druzhba narodov, 1997, pp. 3–163.

21. Strugatsky B. N. Commentary on the Covered [Kommentariy k proydennomu]. Moscow: AST, 2018, 320 p.

22. Chernikhovskaya Y. S. Political and Philosophical Understanding of the Problems of Social Development in the Works of A. and B. Strugatsky. Thesis for the Degree of Candidate of Political Sciences [Politiko-filosofskoye osmysleniye problem obschestvennogo razvitiya v tvorchestve A. i B. Strugatskikh. Dissertatsiya na soiskaniye uchenoy stepeni kandidata politicheskikh nauk]. Moscow, 2013, 169 p.

23. Howell I. Apocalyptic Realism: Science Fiction of Arkady and Boris Strugatsky [Apokalipticheskiy realizm: Nauchnaya fantastika Arkadiya i Borisa Strugatskikh]. Boston: Academic Studies Press; Saint Petersburg: BiblioRossika, 2021, 192 p.

24. OFF-LINE Interview with Boris Strugatsky [OFF-LINE intervyu s Borisom Strugatskim]. Available at: https://www.rusf.ru/abs/int0054.htm (accessed 09 September 2025).

25. Baudrillard J. The Transparency of Evil. London: Verso, 1990, 174 p.

26. Potts S. W. The Secomd Marxian Invasion: The Dialectical Fables of Arkady and Boris Strugatsky. San Bernardino: Borgo Press, 1991, 104 p.

Ссылка на статью:
Горохов П. А. Философское осмысление общества будущего в творчестве братьев Стругацких // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2025. – № 3. – С. 12–33. URL: http://fikio.ru/?p=6137.

© Горохов П. А., 2025

УДК 316.4; 330.342.3

Трубицын Олег Константинович – Новосибирский государственный университет, институт философии и права, доцент, кандидат философских наук, Новосибирск, Россия.

Email: trubitsyn77@mail.ru

SPIN: 5197-9813

Авторское резюме

Состояние вопроса: В современной науке существуют разные точки зрения на проблему истоков капитализма – определения даты, места и причин его возникновения. В центре внимания данной работы находятся споры о том, возник ли капитализм еще в восточных цивилизациях древности, европейском средневековье или только в Новое время.

Методы исследования: Исходный пункт – проведение различий между капитализмом как подчиненным элементом хозяйственной деятельности, существовавшим с древности, и капитализмом как рациональной и производительной системой хозяйствования. Автор опирается при этом на методологические принципы мир-системного анализа, веберианства и марксизма.

Результаты: Развитию капитализма в Европе способствовали финансовая и промышленная революции, но они не были причинами его возникновения. С куда большим основанием истоки капитализма можно обнаружить в развитии торговли, особенно морской, и в капиталистической эволюции помещичьего землевладения. Однако возникновения капитализма эволюционным путем не случилось бы, если бы не геополитическая ситуация Европы, способствовавшая формированию здесь мира-экономики. Это вынуждало правителей поощрять развитие капитализма, а не подавлять его в зародыше. Но одних структурных (материальных) факторов было бы недостаточно для капиталистической революции, необходимо было сочетание их с культурными (идеальными) факторами. Важную роль сыграли процессы формирования капиталистического духа, что связано с ролью определенных религиозных сект и этнических меньшинств.

Область применения результатов: Результаты исследования имеют значение для выработки государственной политики в отношении частного бизнеса. Для существования производительного капитализма недостаточно легализации практик коммерческого обогащения. Важное значение имеет его моральное и правовое регулирование.

Выводы: Капиталистическое общество можно определить как такое, базис которого образует детрадиционализированная (модернизированная) рыночная экономика, вышедшая на высшую стадию развития. Последнее предполагает, что она не просто существует как элемент общественных отношений, а становится системообразующей для данного общества. Исторически это происходит впервые в странах северо-западной Европы только в XVII–XVIII вв.

Ключевые слова: капитализм; периодизация истории; исторические изменения; прогресс; рационализация; философия истории; экономическая история.

The Origins of Capitalism: Where and When Did the Capitalist System Form?

Trubitsyn Oleg Konstantinovich – Novosibirsk State University, Institute of Philosophy and Law, Associate Professor, PhD (Philosophy), Novosibirsk, Russia.

Email: trubitsyn77@mail.ru

Abstract

Background: Modern scholarship has different views on the origins of capitalism – their date, place, and causes. This paper focuses on the debate over whether capitalism emerged in ancient Eastern civilizations, the European Middle Ages, or only in the modern era.

Research methods: The starting point is to distinguish between capitalism as a subordinate element of economic activity, which has existed since antiquity, and capitalism as a rational and productive economic system. The author draws on the methodological principles of world-systems analysis, Weberian theory, and Marxism.

Results: The development of capitalism in Europe was facilitated by the financial and industrial revolutions, but they were not the causes of its emergence. The origins of capitalism can be far more accurately traced to the development of trade, especially maritime, and the capitalist evolution of landed estates. However, the evolutionary emergence of capitalism would not have occurred without the geopolitical situation in Europe, which facilitated the formation of a world-economy there. This situation forced rulers to encourage the development of capitalism rather than nip it in the bud. However, structural (material) factors alone were insufficient for a capitalist revolution; they needed a combination with cultural (ideal) factors. The formation of a capitalist spirit, due to the role of certain religious sects and ethnic minorities, played a significant role.

Implications: The results of this study have implications for the development of public policy regarding private business. For productive capitalism to exist, legalizing the practices of commercial enrichment is not enough. Its moral and legal regulation is essential.

Conclusion: Capitalist society can be defined as the one based on a non-traditional (modernized) market economy that has reached a higher stage of development. The latter assumes that it does not just exists as an element of social relations but becomes a system-forming factor for a given society. Historically, this first occurred in the countries of northwestern Europe only in the 17th and 18th centuries.

Keywords: capitalism; periodization of history; historical changes; progress; rationalization; philosophy of history; economic history.

Введение

Обсуждение истоков и причин возникновения капитализма как специфического способа производства имеет давнюю историю. Споры касаются целого ряда взаимосвязанных вопросов. В частности, стоит отметить следующие исследовательские проблемы [1]. Прежде всего, это вопрос о том, связано ли возникновение капитализма с какими-то универсальными характеристиками человеческого общества и является ли оно проявлением естественных склонностей человека, или же это результат стечения уникальных исторических обстоятельств? По сути этот вопрос подразумевает еще два взаимосвязанных вопроса – о случайности или неизбежности возникновения капитализма и о том, является ли капитализм специфически европейской инновацией? Последний вопрос подводит нас к проблеме связи капитализма и европейского феодализма, трансокеанского колониализма, христианства, особенно протестантизма и прочих исторических особенностей западноевропейской цивилизации. Также при обсуждении истоков капитализма ученые спорят о том, обнаруживаются ли они в городской торговле или в сельских отношениях собственности? Начиная с К. Маркса активно обсуждается роль классового конфликта в становлении капитализма. Наконец, сторонники и противники технологического детерминизма обсуждают то, являются ли технологические инновации движущей силой или результатом развития капитализма.

Рассмотреть все эти проблемы в рамках одной статьи невозможно, поэтому они будут затронуты лишь «по касательной». Основное внимание посвящено вопросу об истоках капитализма – датировке возникновения капитализма (то есть когда и где он появился) и причинам его возникновения именно в данное время и в данном месте.

В данной статье будут развиваться идеи, ранее высказанные автором в предыдущих статьях [2, 3]. Автор опирается при этом на методологические принципы мир-системного анализа, веберианства и марксизма.

«Естественен» ли капитализм?

Классики либерализма рассматривают капитализм как нечто естественное, как единственно «нормальную» форму отношений между людьми. Так, для Дж. Локка собственность – это естественное право человека, а для А. Смита рынок – это совершенное создание Бога, чье предназначение – направлять энергию несовершенных эгоистических индивидов на достижение общего блага [4, с. 44, 46–48]. Капитализм естественен и универсален, поскольку там, где этому не мешают, повсюду сам собой вырастает рынок, появляются деньги, а эгоизм и своекорыстие в природе человека в принципе не искоренимы. Дефектность феодализма состоит в том, что он создает ряд «искусственных» институтов, ограничивающих и искажающих действие рыночных сил, препятствуя тем самым повышению благосостояния.

Поскольку капитализм «естественен», то многие историки склонны обнаруживать его в цивилизациях прошлого (Древней Греции и Риме и т. д.), вплоть до глубокой древности. Например, Э. Мейер относил возникновение античного капитализма, сменяющего феодализм, к VII–VI вв. до нашей эры: «Термины “капитал” и “капитализм” многократно объявлялись… недопустимыми для объяснения отношений античности. В действительности, Афины в пятом и четвертом веках стоят точно также под знаком капитализма, как Англия с восемнадцатого и Германия с девятнадцатого столетия» [цит. по: 5, с. 618]. Сходную интерпретацию дает М. И. Ростовцев в статье «Капитализм и народное хозяйство в древнем мире». Однако Ростовцев, как и Ф. М. Хайхельхайм, рассматривает всю мировую историю как сюжет борьбы капиталистического и социалистического принципов социальной организации, а не капитализма и феодализма, как Мейер. «Кембриджская история капитализма» обнаруживает капитализм уже в Вавилоне, средневековых Китае, Индии и на Ближнем Востоке [6]. Подобно траве, он всюду стремится прорасти, если его не душит асфальт политического деспотизма и религиозных ограничений. Греческое и римское рабовладение рассматривалось в такой перспективе по аналогии с рабовладением в южных штатах США, как дополнение капитализма, а не как его отрицание [7].

Наиболее последовательным отрицанием такого подхода является марксизм с его трактовкой капитализма как исторической формации со специфическим способом производства. Капитализм никак нельзя считать исторически «вечным» и присущим человеческой природе. Эта формация могла возникнуть только на определенной, достаточно высокой ступени развития производительных сил, в результате обострения противоречий феодального способа производства. Так что «хотя первые зачатки капиталистического производства спорадически встречаются в отдельных городах по Средиземному морю уже в XIV и XV столетиях, тем не менее начало капиталистической эры относится лишь к XVI столетию» [8, c. 664].

Хотя марксистский формационный подход нынче не очень популярен, представление о том, что капитализм существовал с древности также не стало общепринятым, хотя сторонники имеются и у той, и у другой точек зрения. Ч. Тилли, например, поддерживает датировку Маркса, когда утверждает, что древность существования купеческого капитала не означает такой же древности капитализма. «Капитализм как система появился на поздних этапах развития капитала. Он вырос в Европе после 1500 г., когда контролировать правительство стали капиталисты» [9, с. 43]. С точки зрения Р. Хейлбронера и Л. Туроу [10], все общества до Нового времени были некапиталистическими, поскольку там были как минимум недостаточно развиты ключевые институты капитализма. В частности, отсутствовал институт гарантированной государством и неприкосновенной частной собственности. Также отсутствовала и рыночная система в ее современном виде: существовали рынки товаров, но не было рынков факторов производства и отсутствовала обширная сеть договоров, связывающих воедино всю экономику. Принуждение к труду было внеэкономическим, а богатство являлось атрибутом власти.

Сейчас популярна также промежуточная точка зрения, когда капитализм не стремятся обнаружить в древней Вавилонии и т. п., но в Европе находят его существование еще в эпоху средневековья, где-нибудь в XIII–XV вв. Подобной позиции придерживаются, например, Й. Шумпетер, Ф. Бродель и Дж. Арриги. По их мнению, капиталистические формы хозяйства возникли в период средневековья в городах-государствах Италии. При этом Нидерланды и Англия XVI–XVII веков мало чего нового добавили к их практикам. В пользу этого предположения говорит появление в Италии в XIV веке мануфактур, свободных от цеховых ограничений и регламентов. Но основной упор в доказательстве раннего зарождения капитализма делается на финансовых и торговых практиках. Шумпетер определяет капитализм как экономику, построенную на кредите, точнее говоря, как «такую форму частнособственнической экономики, в которой инновации осуществляются посредством заемных денег, что в общем… подразумевает создание кредита» [11, р. 8]. Исходя из этого определения зачатки капитализма можно найти в хозяйственных практиках эпохи Возрождения.

М. Вебер также предлагает промежуточную версию, но иного рода. Поскольку рынки, товарно-денежные отношения и стремление к наживе встречаются в разных цивилизациях с глубокой древности, то у нас есть право говорить о древнем капитализме. Однако именно в Новое время, как и утверждает К. Маркс, происходит фундаментальная революция – возникает современный рациональный капитализм, различие между которым и капитализмом досовременным (не рациональным) столь же фундаментально, как различие между ранней античной наукой и современной эмпирической наукой.

Капитал в докапиталистическую эпоху

По мнению Ф. Броделя, в доиндустриальный период одновременно «существуют, по меньшей мере, два мира, два жизненных уклада, весьма непохожих друг на друга» [12, с. 12]: с одной стороны, «материальная жизнь», то есть натуральное хозяйство крестьян, где вещи имеют лишь потребительскую стоимость, а с другой стороны – распространение рыночной экономики, где вещи, выйдя на рынок, обретают обменную стоимость, и, наконец, собственно капитализма – монополистической надстройки над рынком.

Данная модель представляется полезной, но все же с точки зрения автора, ее нужно существенно модифицировать с учетом веберовского противопоставления традиционной и современной форм хозяйственной деятельности. Хозяйственные системы разных стран и времен можно классифицировать в зависимости от двух основных параметров – натуральности / товарности экономики и ее традиционности / модернизированности. Хозяйства времен предцивилизации и ранней цивилизации являются полностью или по большей части натуральными, где вещи имеют лишь потребительскую стоимость. Организация производственного процесса при этом подчинена обычаю. Труд индивидуальный и его результаты выступают как составная часть общинного труда и его результатов. В древних цивилизациях трудовой процесс нередко получает освящение со стороны сакральной Традиции. Его процесс и распределение продуктов регулируется принятыми нормами, нередко со стороны религиозных организаций. В более поздние времена производство постепенно становится все более товарным. При этом его организация регулируется либо рыночными структурами, либо государственными, использующими командные методы. Однако натуральное традиционное хозяйство сохраняется. Таковым является крестьянское хозяйство вплоть до позднего Нового времени. Сейчас данный сектор существует в «домашней экономике» (домохозяйствах) с ее неоплачиваемым домашним трудом, работой на приусадебном участке. Целью производства в традиционном натуральном хозяйстве является не прибыль, а обеспечение базисных потребностей на привычном уровне и с минимальными трудозатратами. Рыночная и государственно-командная экономики также вполне могут быть традиционными, то есть подчиненными обычным способам ведения дел и целям обеспечения привычных потребностей. Традиционную рыночную экономику назвать капиталистической было бы принципиально неверно. Капиталистической становится только модернизированная рыночная экономика, ставящая целью максимизацию и бесконечный рост производства и прибыли. Соответственно капиталистическим может быть признано только такое общество, в котором произошла существенная товаризация производства (сектор натуральной экономики сведен к минимуму), и при это основные цели производства достигаются преимущественно рыночным путем (с минимизацией методов командного управления).

Как указывает У. Мак-Нил, для цивилизаций древности характерно то, что «независимо от того, на что выделялись ресурсы, масштабные общественные действия древности осуществлялись командным способом – правитель либо его представитель издавал указ, который все остальные обязаны были исполнить» [13, с. 25]. Однако «уязвимым звеном всей структуры была дальняя торговля и люди, которые в ней специализировались» [13, с. 25]. Основная часть торговли древности – это торговля предметами роскоши, которые «были редки и лишь немногие могли позволить себе обладание ими; в результате торговля на многие десятилетия была ограничена узкими рамками обмена редкими товарами между правящей верхушкой цивилизованных центров с одной стороны и правителями отдаленных окраин – с другой» [13, с. 27]. В организации внутренних взаимоотношений в государствах древности преобладали командные методы или же скрытый административный торг. Межгосударственная же торговля открывала определенный простор для коммерсантов, когда «находившиеся в постоянном движении посредники сумели избавиться от подчиненности государственным командным системам, в политико-законодательных границах которых они выполняли свои задачи. Звание, титул или материальные привилегии были им неинтересны; такие люди искали пути возможно скорого и максимального увеличения прибыли от сделок в пунктах назначения (или по пути следования) своих поездок. Однако подобный образ жизни имел свои ограничения: каждый, кто накапливал значительные средства и в то же время оставался вне структур военно-политического управления, сталкивался с проблемой охраны своих частных богатств» [13, с. 43]. «Более того, престиж представителей власти (то есть государственных служащих и землевладельцев) в цивилизованных странах был настолько высок, насколько сильно было подозрительно-презрительное отношение общества к купцам и торговцам. Таким образом, каждый, кто преуспевал в коммерции, стремился приобрести во владение землю или каким-либо иным способом занять место в местной иерархической лестнице» [13, с. 44]. «Соответственно, торговля и рыночные отношения, хоть и дошедшие с самых ранних времен, в цивилизованных обществах до XI в. оставались на подчиненных и ограниченных ролях. Большинство населения не участвовало в рыночных отношениях; традиции повседневной жизни являлись определяющими в жизни каждого» [13, с. 44].

«Капитал, а точнее некий капитал, существовал всегда, даже во времена древнего Вавилона, в котором имелись свои банкиры, торговцы, продающие и покупающие товары в дальних странах, а также необходимые инструменты кредита: переводные и простые векселя, чеки… Но даже в XVI–XVII вв. кредит в Европе был развит слабо» [14, с. 374], а тем более в других цивилизациях более ранних времен. Наличие капитала и людей, которых с достаточным основанием можно назвать капиталистами, еще не делает общество капиталистическим. Также нужно учесть, что далеко не все то, что в наше время считается капиталом, было таковым в прежние эпохи. Так, Л. Дюмон указывает, что в традиционном обществе собственность на землю имела совсем иное значение, нежели собственность на любое движимое имущество, поскольку «право собственности на землю непосредственно было связано с властью над людьми» [15, с. 13]. То есть земля считалась прежде всего основой военной силы или гражданской власти, а не капиталом, свободно обращающимся на рынке.

Наконец, во всех обществах премодерна было широко распространено внеэкономическое принуждение к труду. Так, сельскохозяйственные предприниматели Античности использовали преимущественно рабский труд, а не труд наемных работников. Таким образом, принуждение к труду было преимущественно внеэкономическим, а богатство являлось атрибутом власти.

Первые ростки капитализма

Экономика средневековой (по крайней мере раннесредневековой) Европы, как и экономики других цивилизаций древности и средневековья, определенно не была капиталистической, несмотря на наличие рыночных организаций и институтов и существование здесь буржуазных городов, в первую очередь из-за господствующего традиционалистского этоса. «Господствовавшие до зарождения экономических форм раннего капитализма представления об идеале экономики сводились к тому, что накопление денег не являлось главной целью жизни, что конкурентная борьба не должна приобретать слишком острые формы, что нельзя разорять малоимущих и что горожане должны добывать хлеб свой собственным трудом» [16, с. 104]. То есть в раннесредневековой европейской экономике преобладал сектор натурального хозяйства и традиционные методы ведения дел. Тем не менее, постепенно формируется сектор рыночного (но при этом традиционного) хозяйства. Хотя, стоит заметить, даже вплоть до XVIII века в Европе имелись многочисленные зоны, где преобладал сектор самодостаточного натурального хозяйства. Так что момент перехода к доминированию товарного производства на основе рынка и детрадиционализации хозяйственной деятельности весьма неочевиден, как мы увидим далее.

Для лучшего понимания специфики средневековой экономики стоит привести цитату из теоретического приложения к изданию профсоюзной организации национал-социалистической Германии: «Капитализму предшествовал общественный строй, который называют феодально-цеховым. Господствующей идеей того времени для любой экономической деятельности была та, что никто не должен зарабатывать больше того, чем требовалось для жизни. Налицо было стремление никоем образом не допустить, чтобы в руках отдельных лиц накапливались крупные состояния. Чрезвычайно важным средством для этого был общий запрет давать деньги взаймы под проценты. Каждому истинному христианину под угрозой спасения его души запрещалось взыскивать проценты. Тот факт, что в течение всей эпохи средневековья деньги под проценты ссужали только евреи, был одной из причин накопления крупных богатств в их руках… Ссуда денег с ее различными методами и формами, несомненно, является предпосылкой и важнейшим строительным материалом капиталистической системы»[1] [цит. по: 16, с. 210].

Вполне понятная для данного источника идеологическая зашоренность заставляет автора преувеличивать роль евреев в становлении капитализма (несомненно, имеющую определенное место), отрицая наличие вполне себе христианского ростовщичества. Действительно, в католическое каноническое право вошли установления Вьеннского собора (1311 г.), введшие запрет на взимание процентов в абсолютную догму католической церкви. Ростовщичество получало широкое общественное осуждение. Причем «в это понятие включались не только ростовщические проценты от займов, но и проценты от торговых сделок. Ростовщиком был каждый, кто поднимал цену выше “справедливой цены”» [16, с. 95]. Однако на деле запрет нарушался не только флорентийскими, аугсбургскими и другими банкирами, но и самой римской курией.

Первые элементы капитализма в Европе обнаруживаются в деятельности некоторых религиозных организаций, таких как монашеские ордена. В начале XII в. Бернард из Клерво возглавил и реформировал Орден цистерцианцев, превратив его в некоторое подобие капиталистической корпорации. В определенном смысле цистерцианскую мораль можно назвать предтечей протестантской трудовой этики. Правилами жизни монахов стали требования больше работать, меньше потреблять, соблюдать строгий распорядок дня. Новые монастыри создавались в качестве своеобразных «дочерних фирм», основанных на принципе самоокупаемости. Организация дела в них была построена крайне рационально, с учетом затрат и выгод на основе строгого бухгалтерского учета. Через сто лет после реформирования Орден насчитывал 340 аббатств и более 11 тысяч работников, включая монахов и так называемых братьев-мирян, которыми становились обычно крестьяне, разоренные Орденом с помощью ростовщических схем. Помимо финансовых операций Орден занимался и производственной деятельностью, причем успешно. Внедрением инноваций в сельское хозяйство монахи повысили урожайность в пять раз по сравнению с получаемой традиционными методами. А организация кузницы аббатства Фонтенэ стала образцом для многих последующих предприятий Европы, поскольку освоила серийный выпуск продукции. Орден организовал также масштабную торговую сеть. Накопленные здесь капиталы позволили перейти к масштабной ссудной деятельности.

Как верно отмечает Ф. Бродель, в период европейского средневековья периодически происходил подъем коммерции, предполагающий в том числе использование достаточно сложных финансовых инструментов. Например, орден тамплиеров, возникший в XII веке, в XIII стал крупнейшей ростовщической сетью, а парижский орденский дом превратился в центр европейских финансов. Орден тамплиеров был создан при участии упомянутого ранее Бернарда из Клерво, возможно, как дочерняя фирма Ордена цистерцианцев, первоначально как преимущественно охранная и военная компания, но с накоплением капитала все больше переходил на ростовщическую деятельность. Однако история тамплиеров – это не история успешно развивающегося бизнеса, а история беззащитного богатства. Когда они стали слишком богатыми и начали вызывать зависть королей, то в начале XIV века орден был разгромлен, а его богатства экспроприированы короной. Орден цистерцианцев пережил свое (предположительно) дочернее подразделение (тамплиеров), но не смог успешно войти в капиталистическую эпоху и был распущен в конце XVI в., в том числе в результате враждебной деятельности М. Лютера. Фактически это было весьма специфическое, но все же капиталистическое предприятие, успешно действующее в некапиталистической среде, но не выжившее в социальной среде, которая начала становиться капиталистической.

Нужно заметить, что элементы капитализма прорастали в религиозных организациях не только Запада, но и Востока, – и с тем же результатом. Р. Коллинз пишет о так называемом «монастырском капитализме», который получал в определенные периоды времени развитие в некоторых странах Востока. С точки зрения Коллинза и вопреки мнению М. Вебера, «первоначально религия способствовала капитализму не тем, что внушала мирянам связанные с верой мотивации, а за счет материального расширения религиозной организации. Монастыри, храмы и церкви сначала формировали свой собственный рынок и отношения собственности, накапливали богатства и первыми создавали новые экономические структуры… В рамках своего сектора религиозные организации также разрушали препятствия на пути экономического роста, характерные для традиционных обществ…» [17, с. 366]. Монастырская организация вырвалась из домохозяйственной организации производства, поскольку монахи из-за своего безбрачия оказались за пределами системы семейного наследования собственности. В результате монастыри стали в рамках аграрно-принудительного общества первыми очагами свободно набираемой и мобильной рабочей силы. «Монастыри выступали в качестве корпоративных предприятий, чья прибыль могла быть только реинвестирована в дальнейшее производство…» [17, с. 342].

Тем не менее, стоит заметить, что из тех элементов, на которые указывает Коллинз, полноценного капитализма так нигде и не развилось. По большей части традиционные религии адаптированы к условиям традиционного общества и не стремятся его изменить, а там, где такая угроза возникала, как в приведенной ранее истории тамплиеров, государства успешно пресекали такие попытки путем экспроприации монастырской собственности. Также, как отмечает М. Вебер, влияние монастырей и храмового хозяйства на развитие рыночной экономики было неоднозначным. Например, в Китае правительство секуляризировало собственность буддийских монастырей в том числе именно из-за того, что они переплавляли золото из монеты в предметы культа, тем обезденеживая экономику и способствуя усилению сектора натурального хозяйства в противовес рыночному [18, с. 83]. Но ведь то же можно отнести и к последствиям деятельности европейских монастырей и храмов, которые также сокращали обращение денежного металла, выводя его из оборота ради украшения церквей.

Полисный (пред)капитализм

В своей «Истории хозяйства» М. Вебер [19] заметил, что в античный и средневековый периоды европейские города были оплотами так называемого «политического капитализма». Но в конце обеих эпох самостоятельность городов постепенно уничтожалась государствами. Но если в античности это означало конец политического капитализма, то в Новое время – перерастание его на качественно новый уровень. В другой своей работе, «Хозяйстве и обществе», он заявил, что главным фактором в создании современного капитализма стал союз между государствами и капиталистическими силами, вызванный конкуренцией за мобильный капитал между крупными и примерно равными политическими структурами[2]. Дж. Арриги [20] к этому добавил, что помимо межгосударственной конкуренции за мобильный капитал необходимо было формирование политических структур, контролирующих социальную и политическую среду накопления капитала в мировом масштабе. Имеется в виду наличие гегемонии в структуре мира-экономики, когда ведущее капиталистическое государство выполняет некоторые функции мирового правительства.

В работе Дж. Арриги выделяется четыре системных цикла накопления: генуэзский XV – начала XVII в., голландский конца XVI – третьей четверти XVIII в., британский второй половины XVIII – начала ХХ в. и американский с конца XIX в. по наши дни[3]. Можно заметить, что циклы пересекаются, длятся более столетия (долгий век) и становятся короче. Элементы капитализма встречались в разных регионах в разные эпохи, но «нигде, кроме Европы, эти элементы капитализма не создавали такого мощного сочетания, которое подтолкнуло европейские государства к территориальному завоеванию мира и созданию всесильного и по-настоящему глобального капиталистического мира-экономики» [20, с. 50]. Теренс Хопкинс признает только три последних цикла этапами формирования капиталистической мировой системы: «Голландская гегемония сделала возможным капиталистический мир-экономику как историческую социальную систему; британская гегемония прояснила его основания и сделала его глобальным; американская гегемония еще более расширила его охват, рамки и проникновение и одновременно освободила процессы, которые вызывают его упадок» [цит. по: 20, с. 121]. В связи с этим возникает вопрос, насколько адекватно считать генуэзский цикл первым системным циклом капиталистического накопления? По нашему мнению, его лучше считать предкапиталистическим циклом накопления капитала в рамках господствующей феодальной системы. Тоже стоит отнести и к более широкой гипотезе возникновения капитализма в Северной Италии эпохи Возрождения.

Арриги справедливо указывает, что «Накопление капитала благодаря торговле на дальние расстояния и крупным финансовым операциям, поддержание баланса сил, коммерциализация войны и развитие посольской дипломатии… дополняли друг друга и способствовали необычайной концентрации богатств и власти в руках олигархий, которые правили итальянскими городами-государствами» [20, с. 82]. Однако далее он пишет, что итальянские города-государства не пытались изменить средневековую систему правления. По сути, они лишь пытались в нее встроиться на выгодных условиях. Как показал Якоб Буркхардт, «Италия эпохи возрождения представляет собой один из чистейших исторических примеров “войны всех против всех”» [20, с. 140]. Войны шли почти непрерывно между городами-государствами и нередко гражданские войны внутри них. Борьба Венеции и Генуи с переменным успехом шла постоянно, а еще имелись сильные конкуренты, такие как Милан и Флоренция, лидирующие в определенных сферах. Но ведь это означает отсутствие в возрожденческой Италии ситуации гегемонии, которая, согласно Арриги, является важным признаком существования капиталистической мировой системы.

При этом сам Арриги признает, что только в долгом XVI веке новый тип капиталистического государства, Соединенные Провинции изменил европейскую систему для удовлетворения потребности в накоплении капитала в мировом масштабе. Именно «Соединенные Провинции установили свою гегемонию, возглавив крупную и сильную коалицию династических государств в борьбе за ликвидацию средневековой системы правления и создание современной межгосударственной системы» [20, с. 86], ставшей геополитическим базисом капитализма.

Сомнительным кажется утверждение Арриги, что «Соединенные Провинции стали гегемонистскими благодаря тому, что они были менее, а не более капиталистическими, чем Венеция» [20, с. 91]. Для него «Венеция – служит подлинным прототипом капиталистического государства в обоих смыслах этого слова: “образцовым примером” и “моделью для будущих воплощений” такого государства. Торговая капиталистическая олигархия прочно держала государственную власть в своих руках» [20, с. 80]. По его мнению, у венецианской олигархии была вся власть, а голландской пришлось разделить власть с династическими интересами (оранский дом) и оседлать тигра народного брожения (кальвинизм), то есть ее власть была менее абсолютной. При этом он признает, что это способствовало внешнеполитическим успехам Нидерландов, приведя их к непрочной и кратковременной, но все же гегемонии.

Венеция действительно была более буржуазным государством, чем Нидерланды, поскольку правительство здесь действовало, по словам Ч. Тилли, как исполком буржуазии. «Венеция создала государство, отвечавшее интересам торговой аристократии, а сама эта аристократия видела свою выгоду в том, чтобы выискивать пустоты в европейской коммерческой системе, вместо того, чтобы сотрудничать ради построения массовой, прочной военной силы» [9, с. 233]. Но стоит предположить, что эффективный капитализм – детище не исключительно буржуазии, но требует содействия иных классов. Так что утрата конкурентоспособности, а также ослабление и окончательное исчезновение венецианской государственности по мере развития европейского капитализма в Новое время не кажется случайным.

Но справедливости ради нужно отметить, что Дж. Арриги и не настаивает на венецианском происхождении капитализма, отдавая пальму первенства Генуе. Он с одобрением цитирует Heers’а, который описывает Геную как город, в котором капитализм развился «во всех формах, со своими характерными и современными приемами; где капитал [стал] контролировать любую экономическую деятельность; где банки приобрели чрезвычайно большое значение. Вследствие этого в городе наблюдалось стремительное формирование класса богатых и сильных бизнесменов, одновременно или последовательно занимавшихся банковскими делами, коммерцией или промышленностью; короче говоря, это был класс крупных капиталистов в самом современном смысле слова» [цит. по: 20, с. 162]. Но далее Арриги пишет, что Лигурия, контролируемая Генуей, представляла собой совокупность владений генуэзской земельной аристократии, которая иногда увлекалась коммерцией, но при падении дохода с капитала «рефеодализировалась», снова направив ресурсы на захват сельских территорий и содержание частных армий.

Генуэзские олигархи пытались выстроить свою полисную «империю» из факторий в разных частях Европы, но не настолько преуспели, чтобы это обеспечило им пространство для выгодного инвестирования. Поэтому в конце концов они пристроились к чужому проекту экспансии – к созданию испанской колониальной империи. Фактически основной доход эти капиталисты получали от финансирования совершенно некапиталистической деятельности – испанских завоеваний. Таким образом, их капитализм (лучше сказать протокапитализм) остался лишь финансовым дополнением традиционной имперской практики, способствуя переходу от феодализма к абсолютизму и созданию заморской колониальной империи, но не индустриализации.

Если это и можно назвать капитализмом, то капитализмом полисным и не продуктивным. «Полисным» он назван, поскольку территориально ограничивается практически одним городом как оплотом буржуазности, не охватывая какой-либо обширной страны. «Не продуктивным» – поскольку концентрируется в основном не на капиталистическом производстве новых благ, а на перераспределении благ, произведенных не капиталистическим образом.

С бóльшим основанием истоки капитализма могут быть обнаружены во Флоренции. «Финансовая олигархия в своей современной, капиталистической форме – флорентийское изобретение. Основа для нее была заложена в ходе торговой экспансии конца XIII – начала XIV века» [20, с. 146]. Что более принципиально, богатство Флоренции (как и Милана) изначально основывалось на специализации на промышленном производстве. «И хотя производство металлических изделий в Милане было во многом ремесленным по своей структуре и ориентации, текстильное производство во Флоренции было полностью капиталистическим и осуществлялось с целью получения прибыли и с привлечением большого числа наемных работников» [20, с. 242], доля которых в населении доходила до одной трети. Однако далее он замечает, что вскоре «связь между капитализмом и промышленностью распалась, и именно во Флоренции, где существовали наиболее развитые формы капиталистического предприятия, разрыв с промышленным производством в XIV веке был наиболее быстрым» [20, с. 242]. Отсюда он делает вывод, что «поэтому исторический капитализм как мировая система родился в результате развода, а не брака с промышленностью» [20, с. 243]. Как представляется, более адекватным был бы другой вывод: случай Флоренции XIII в. – это наиболее успешная среди всех североитальянских очагов полисного капитализма, но в конечном счете провалившаяся историческая попытка создать полноценный производительный капитализм. Флоренция осталась встроена в господствующую феодальную систему как ее элемент, и не удивительно, что «лидерство флорентийских деловых предприятий в европейской финансовой олигархии основывалось на торговле религией от имени Рима…» [20, с. 146].

Характерным примером первоначального успеха и последовавшего провала флорентийского протокапитализма был случай банковских домов Барди и Перуцци, которые, помимо прочего, оказывали с конца XIII века Римской церкви услуги по сбору десятины в отдаленных регионах. В XIV веке они настолько опутали своими долговыми обязательствами английский королевский дом, что компания Барди даже добилась права взимать таможенные пошлины и некоторые виды налогов в королевских владениях. В свою очередь, банковские дома принимали деньги в рост от богачей со всей Европы. Однако дефолт по обязательствам английского короля привел в 1340 г. к тому, что банковские дома Барди и Перуцци обанкротились. Их падение снесло почти до основания нарождающийся капиталистический сектор. В связи с этим представляется справедливым утверждение И. Валлерстайна, что попытки капиталистических элементов захватить господствующие позиции в обществе до Нового времени были, по существу, неуспешными: «…там, где я вижу неудачу капитализма, другие видят его первые шаги» [21, с. XXVIII].

Еще одним центром раннего полисного капитализма был германский Аугсбург XIV–XVI вв., где располагался целый ряд крупных торговых и банковских домов, включая богатейший во всей Европе дом Фуггеров. Основатель капиталистической династии Ханс Фуггер начинал в XIV как торговец шерстью. Его потомки расширили дело, занявшись заморской торговлей, скупкой ремесленных изделий, горным делом и ростовщичеством. С одной стороны, Фуггеры, как кажется, уже были носителями полноценного капиталистического духа. «Когда кто-то однажды дал Якобу Фуггеру совет отойти от дел и жить в свое удовольствие, пользуясь богатством, он ответил: “У меня на уме совсем другое, я хочу богатеть, пока могу”» [16, с. 87]. В целом «Фуггеры воплощали в себе новый, отличавшийся необузданным тщеславием и корыстолюбием тип коммерсанта, полного решимости опрокинуть все традиционные устои торговли» [16, с. 88]. Также они не отказывались заниматься и производственной деятельностью, конкретно говоря владели предприятиями горного дела, на которых трудились тысячи наемных работников. Вроде бы чем это не пример современного производительного капитализма?

Но, с другой стороны, куда больше оснований считать дом Фуггеров составным элементом феодальной системы. «Став горнопромышленниками, Фуггеры… все же остались купцами. Они подчинили производство принципам торгового ростовщичества, стремясь как можно дольше выжимать из горного дела все, что приносило прибыль» [16, с. 46]. Основной же свой доход они получали из ростовщичества, ссужая средства на политические проекты и роскошную жизнь аристократов, прежде всего династии Габбсбургов. Фактически, вопреки принципам производительного капитализма, «Фуггеры изымали значительную часть аккумулировавшегося в горном деле капитала из сферы производства и передавали ее путем займов Габсбургам и другим феодалам. Этим бесполезным приложением средств, которые шли на содержание роскошного двора и на финансирование военных конфликтов, они блокировали процесс развития раннего капитализма» [16, с. 95]. Тесная связь банковского дома Фуггеров с династией Габбсбургов привела к ситуации, сходной с ситуацией домов Барди и Перуцци, когда произошло банкротство Испании. «Огромные выгоды, полученные некогда благодаря связям с Габбсбургами, обернулись колоссальными потерями, полностью поглотив все наличные средства Фуггеров, превратив их в ничто» [16, с. 87]. Впрочем, к своему счастью, Фуггеры оказались достаточно предусмотрительными и заранее позаботились о приобретении дворянского титула и земель, благодаря чему их род из буржуазного превратился в феодальный.

По мнению И. М. Дьяконова [22], в североитальянских городах-государствах – Венеции, Генуе и Флоренции – впервые начался фазовый переход к шестой фазе истории – стабильно-абсолютистскому постсредневековью, или абсолютистскому предкапитализму. Здесь появляются такие новые классы как капиталистические предприниматели и наемные рабочие. Однако Италия XII–XIV вв. (и тоже касается фуггеровского Аугсбурга) еще не вошла в новую историческую фазу, главной причиной чего Дьяконов считает то, что она не создала идеологии, альтернативной средневековой. Только Реформация создала этические предпосылки этого.

Как представляется, дело не только в дефиците этико-идеологического обоснования. В Северной Италии позднего средневековья – раннего Нового времени, как и в Германии еще не сложилось полного набора условий, необходимых для возникновения капиталистической системы. В частности, только в XVI или даже XVII веке складывается геополитическая ситуация, соответствующая вышеуказанным требованиям М. Вебера: острой геополитической конкуренции (и значит конкуренции за мобильный капитал) в рамках единого мира-экономики между крупными и примерно равными политическими структурами, причем уже не аморфными феодальными королевствами, а относительно централизованными абсолютистскими монархиями. Короли крупных стран постепенно начинают подавлять самостоятельность городов, но при этом проводят с конца XVII в. меркантилистскую политику, так что это ведет не к уничтожению неразвитых капиталистических элементов, а, напротив, к их экспансии в масштабе всей страны, к перерастанию полисного капитализма в национальный.

В период позднего Средневековья и раннего Нового времени еще не сложилось союза короны, бюрократии и буржуазии. Собственно, и сама буржуазия еще не была агентом производительного капитализма. Типичными ролями капиталистов того времени были не роли промышленных предпринимателей и банкиров, а роли ростовщиков, торговцев и откупщиков. Стоит отметить, что развитие ростовщичества еще не свидетельствует о формировании рационального капитализма, способного эффективно развивать производство. Денежные ссуды в функционировании феодальной экономики играли иную роль, чем в системе рационального капитализма. В отличие от капиталистической банковской ссуды, ростовщическая ссуда по сути своей не была направлена на развитие производства. Она давалась индивиду, попавшему в сложную жизненную ситуацию и крайне нуждающемуся в деньгах как средстве платежа (обычно для оплаты долга). При этом устанавливался крайне высокий процент, что приводило к последующему изъятию у должника всей его прибыли, а часто и собственности. Процент устанавливался произвольно – исходя из платежеспособности клиента и степени его потребности в деньгах.

Города-государства Италии и Германии эпохи Возрождения определенно внесли свой исторический вклад в развитие рыночной экономики. Многие финансовые практики и институты, типичные для современного капитализма, возникли именно там. Например, Флоренция внедрила стандартизацию в изготовлении монет, что стало опытом, на котором далее строилось проведение государственной монетарной политики. Однако говорить о том, что исторические истоки капитализма находятся здесь, крайне сомнительно, а производительного капитализма как полноценной саморазвивающейся системы там определенно еще не было.

Против гипотезы домодернового возникновения капитализма в Средние века или еще раньше, в эпоху Античности говорит структура обществ премодерна и модерна. Основными классами большинства обществ премодерна, например, эпохи европейского средневековья выступают крестьяне и ремесленники, которые являются представителями традиционной экономики, даже если и вовлечены в рыночный обмен. Наиболее влиятельными классами такого общества являются священнослужители и аристократы-землевладельцы, носители рыцарского этоса. Предприниматели, как правило, относительно малочисленны, маловлиятельны, за исключением отдельных городов-государств. Но и здесь они встроены в традиционные структуры и отношения. Типичное капиталистическое общество эпохи модерна представляет собой нечто совершенно иное. Господствующую элиту образуют капиталисты в союзе с некоторыми другими влиятельными группами, а основную часть населения составляют наемные работники – промышленные, сельскохозяйственные и сферы услуг.

Нидерланды – родина капитализма?

Согласно популярному традиционному объяснению происхождения капитализма, он берет свое начало в торговле. Предполагается, что именно в торговле были накоплены первые капиталы, в дальнейшем вкладывавшиеся в различные сферы предпринимательской деятельности. Таким образом, согласно данной гипотезе, капитализм естественным образом эволюционирует из торговой практики, а качественный скачок происходит тогда, когда естественная предприимчивость людей была освобождена от ограничений традиционного общества. В Европе это связано с упадком феодальных отношений и развитием урбанизации [1, pp. 11–21]. Таким образом, предполагается, что капитализм исторически коренится в докапиталистических формах рыночной торговли, постепенно развивавшихся в Западной Европе и Средиземноморье в Средние века [23]. Однако, как уже было отмечено, развитие торговли в городах государствах северной Италии, а также в ганзейском союзе в Средние века еще не привело к качественному скачку в усилении рыночных структур и превращении рыночной иерархии в господствующую силу в обществе.

Тем не менее, по всей видимости развитие торговли, особенно трансокеанической в Колумбову эпоху, действительно послужило важной предпосылкой развития капитализма. Как отмечают К. Маркс и Ф. Энгельс, качественный скачок в развитии торговли был тесно связан с колонизацией и открытием морских торговых путей. «Открытие Америки и морского пути вокруг Африки создало для подымающейся буржуазии новое поле деятельности. Ост-индский и китайский рынки, колонизация Америки, обмен с колониями, увеличение количества средств обмена и товаров вообще дали неслыханный до тех пор толчок торговле, мореплаванию, промышленности и тем самым вызвали в распадающемся феодальном обществе быстрое развитие революционного элемента» [24, с. 143].

Наибольшие выгоды от этого первоначально получила Голландия. Соответственно максимального развития торговый капитализм получил в Голландии, когда «накопленные в торговле капиталы превращают Амстердам в кредитный центр для крупных торговцев, мануфактурщиков и государств. В Амстердаме… расцветает торговля ценными бумагами, появляются регулярные спекулятивные сделки…» [25, с. 132]. Так что имеет некоторый смысл с определенной условностью датировать возникновение торгового капитализма 1531 годом, когда была создана антверпенская биржа.

Таким образом, Голландия выглядит более убедительным претендентом на роль родины полноценной капиталистической системы, а не просто полисно-капиталистического довеска к господствующей феодальной системе. Так, по мнению К. Маркса и Ф. Энгельса, Нидерланды были «образцовой капиталистической страной XVII столетия» [цит. по: 16, с. 159]. В частности, «голландский режим накопления по сравнению с генуэзцами и по отношению к ним “интернализировал издержки защиты”» [20, с. 202]. Имеется в виду, что голландский капитал создал себе надежный военно-политический базис в виде собственных вооруженных сил (и Ост-индской компании), способных защитить свои инвестиции и торговые пути, не прибегая к покровительству внешней некапиталистической силы. Конечно, у Венеции до этого также имелся достаточно сильный флот, чтобы превратить ее в город-империю. Но только Голландия смогла на равных сражаться с ведущими державами своего времени, а также заполучить такой важный источник для первоначального накопления капитала как собственная колониальная империя.

Также в Голландии впервые в ярком виде проявляется действие еще одной предпосылки возникновения капитализма – появление адекватной идеологии. Как уже было отмечено, итальянская буржуазия еще не создала идеологии, альтернативной средневековой. В эпоху доминирования религиозного сознания только религиозная Реформация могла создать этические предпосылки капитализма. Хотя М. Лютер еще ратовал за натуральное хозяйство и запрет ростовщичества, так что сомнительно связывать с ним формирование идеи религиозного освящения капитализма. Иное дело «кальвинизм – далеко выходящее за рамки лютеранской идеологии течение. Отвечавшее социальным потребностям торговой мануфактурной буржуазии, это учение обосновывало ее призвание господствовать и необходимость выборных органов, в задачу которых входило следить за соблюдением религиозных обязанностей, а также за трудолюбием, скромностью и умеренностью, бережливостью и строгостью нравов в общинах» [16, с. 155]. Так что М. Вебер по большей части прав, когда подчеркивает значение пуританских сект протестантизма в деле формирования идеологии и психологии капиталистической деятельности. (Подробнее к этому вопросу мы вернемся несколько позже).

Итак, с одной стороны, Голландия выглядит уже полноценным капиталистическим обществом, где произошла глубокая товаризация и детрадиционализация хозяйственной деятельности. Однако, с другой стороны, за определенными исключениями (в основном, производство роскоши) «ведущие капиталистические организации генуэзского и голландского циклов старательно избегали участия в производстве» [20, с. 240]. Торговый же капитализм все еще был скорее придатком к некапиталистическим экономикам формирующегося европейского мира-экономики, получающим прибыль за счет выполнения посреднической миссии, чем самостоятельным образованием, способным к самоподдерживающемуся росту. Так что уже «к началу XVIII в. Голландия начинает уступать первенство Англии. Чаще всего причину этого видят в том, что Голландия предпочитала вкладывать деньги в торговлю, а не в промышленность, как Англия» [25, с. 133]. По мнению Арриги, «исторический капитализм как мировая система накопления стал “способом производства”, то есть интернализировал издержки производства, только на своей третьей (британской) стадии развития» [20, с. 289]. Так что Голландию XVII–XVIII вв. вполне можно считать национальным капиталистическим обществом, но капитализм этот все еще не вполне производительный.

Формирование полноценного производительного капитализма

В целом можно согласиться с И. Дьяконовым, который утверждает, что в XVII–XVIII вв. в Европе активно распространяется капитализм, постепенно становясь производительным. Впрочем, последнее касается прежде всего Англии, где прединдустриализация происходила на протяжении всего XVIII в., подготавливая почву для полноценной промышленной революции конца века. Секрет (производительного) капитализма, подчеркивает Дьяконов, в том, что капиталисты обращали получаемую прибавочную стоимость не в пирамиды и соборы, не в роскошь, а вкладывали в расширение капиталистического производства. То есть развитие производительного капитализма связано не только с объективно благоприятствующими факторами, но и с особенностями господствующего этоса, определяющими поведение экономических акторов. Соответственно далее нужно рассмотреть сначала совокупность объективных материальных предпосылок развития производительного капитализма, а затем роль духовных факторов.

Итак, почему же именно Англия стала первой страной с полноценно производительным капитализмом, который достаточно быстро по историческим меркам спровоцировал промышленный переворот, переход к индустриальному обществу и выход из мальтузианской ловушки? Несомненно, свою роль сыграли географические факторы. То, что Англия находится на достаточно крупном острове, способствовало, с одной стороны, развитию морской торговли и, следовательно, торгового капитала, а с другой – обеспечивало неплохую защиту от иноземных вторжений, позволяя экономить серьезные средства на содержании крупной сухопутной армии. Также важной предпосылкой индустриализации стало наличие здесь крупных и легко извлекаемых запасов каменного угля неподалеку от источников железа. Однако практически все современные ученые отвергают географический детерминизм и признают, что одних географических условий недостаточно – важнее то, как ими распоряжается общество.

«Все историки, которые пытаются объяснить причину становления Великобритании центром промышленной революции, находят рост численности населения важным и, возможно, даже основным фактором изменения экономического равновесия в стране» [13, с. 236]. Избыток рабочей силы вкупе с расширяющимся внутренним рынком создали возможность экономики, основанной на механическом производстве. Быстрый рост населения мог бы быть взрывоопасен, но власти нашли эффективные способы решения этой проблемы, где главным решением стало трудоустройство в растущей промышленности. Фактор этот, видимо, важен, но сам по себе еще не предполагает с необходимостью индустриализации. С перенаселением периодически сталкиваются все аграрные общества, но прежде это всегда вело лишь к кризису, нередко к государственному распаду и депопуляции.

Другое объяснение, связывающее возникновение капитализма с неким специфическим историческим обстоятельством – это указание на роль финансовой реформы в Англии. «Английская финансовая революция (1688–1756 гг.) – использование Английским банком дисконтирования векселей и облигаций консолидированного государственного долга для увеличения количества средств обращения» [25, с. 298]. Может быть, именно эта революция послужила основной причиной возникновения капитализма? На такую версию наводит подход к пониманию капитализма, предлагаемый Дж. Шумпетером, который определяет его как частнособственническую экономику, построенную на кредите для осуществления инноваций. В ходе этой реформы впервые в истории была начата систематическая эмиссия частично обеспеченных денег, что позволило резко увеличить суммарный объем оборачивающейся в стране денежной массы. Это позволило государству не только получать существенный эмиссионный доход, но и в целом привело к возникновению в Англии ситуации финансового изобилия. К чести английской элиты того времени, полученные средства не были потрачены впустую на престижное потребление или строительство роскошных зданий. Напротив, была организована выдача дешевых кредитов, которая способствовала росту предпринимательской активности. В целом это создало условия для возникновения инвестиционного капитала. Банковский капитал из ростовщического, паразитирующего на трудностях клиентов, превратился в производительный, способствующий реализации капиталоемких долгосрочных проектов, в том числе в промышленности.

Несомненно, финансовая революция способствовала успешному развитию капитализма в Англии, в частности стала одной из предпосылок того, что именно Англия в XIX веке стала «мастерской мира». Однако «способствовала развитию» не значит «породила» [4]. Скорее сама эта революция стала результатом уже достаточно высокого уровня развития в стране капиталистических институтов. Для того, чтобы предприниматели могли воспользоваться выгодами дешевого кредита, нужно, чтобы уже существовал достаточно многочисленный класс предпринимателей, имелась пролетаризированная рабочая сила и были установлены правовые гарантии частной собственности. Хотя сейчас нередко отрицают «торговый капитализм» как стадию развития капитализма и значимое явление вообще, тем не менее развитие капиталистических отношений в сфере торговли к тому времени уже достаточно давно шло в самой Англии и еще дольше в Голландии.

Альтернативой модели возникновения капитализма из торговли является «аграрная модель», связывающая капитализм с капиталистической трансформацией поместного хозяйства сначала в Англии, а затем в других странах Западной Европы. «Капиталистическая эволюция помещичьего землевладения – совокупность процессов, протяженных во времени и состоявших в ослаблении общинного землепользования, расширении применения наемного труда, росте специализации поместного производства, вовлечении поместий и крестьян в обмены широкого радиуса действия, в использовании кредита, новых видов растений и животных, в росте значения прибыли для деятельности помещика» [25, с. 304]. К. Маркс говорит о значимости данного процесса для первоначального накопления капитала: «Разграбление церковных земель, мошенническое отчуждение государственных земель, расхищение общинной собственности, осуществляемое по-узурпаторски и с беспощадным терроризмом, превращение феодальной собственности и собственности кланов в современную частную собственность – таковы разнообразные идиллические методы первоначального накопления. Таким путем удалось завоевать поле для капиталистического земледелия, отдать землю во власть капитала и создать для городской промышленности необходимый приток поставленного вне закона пролетариата» [8, с. 679].

Почему Европа?

В целом стоит согласиться с полезностью представленных выше гипотез финансового, торгового и сельскохозяйственного происхождения капитализма, поскольку именно в этих сферах происходило первоначальное накопление капитала. Особенно важна капиталистическая эволюция в сельском хозяйстве, обеспечившая помимо прочего формирование масштабного рынка свободной рабочей силы. Однако эти пути первоначального накопления капитала не являются сами по себе достаточными условиями возникновения капиталистической системы. Как уже было отмечено, в устойчивом традиционном обществе, если возникала угроза капиталистического прорыва, само общество в целом или государственные структуры отторгали инородные элементы и уничтожали их. Возникает вопрос, почему этого не случилось в Европе и, в частности, в Англии? Этот вопрос включает в себя две взаимосвязанные проблемы, а именно – вопрос о реакции на поднимающийся капитализм со стороны государства и со стороны общества (традиционного жизненного мира).

Объяснение реакции государства требует обращения к мир-системному подходу и гипотезе И. Канта. Как указывает Ф. Бродель [26], жизнеспособная и прогрессирующая рыночная экономика является необходимым, но не достаточным условием возникновения капитализма. Как уже было отмечено, с его точки зрения, капитализм возникает только, если над этажами «материальной жизни» и конкурентной рыночной экономики надстраивается третий – этаж монополизированных рыночных ниш с высокой доходностью, прежде всего сфера высоких финансов. Для его появления «требовалось еще, чтобы общество содействовало развитию капитализма» [26, с. 609]. Для этого нужна еще масса факторов, скорее политических, чем экономических и социальных, поскольку под «содействием общества» подразумевается скорее «содействие государства». В частности, этому способствует международное разделение труда и вытекающее из него разделение прибыли.

По существу, речь идет о том, что благоприятной средой для возникновения капитализма является такая система межгосударственных отношений, при которой высокий уровень международного разделения труда сочетается с политической независимостью участвующих в нем политий. Теоретики мир-системного подхода именуют такое образование миром-экономикой. В такой ситуации сочетания постоянного геополитического напряжения и развитости международной торговли действует принцип И. Канта [27]: правители, желающие обеспечить себе военное преимущество, должны развивать свою экономику, способствуя дальнейшему росту международной торговли, чтобы финансово обеспечить свои военные потребности. Получается, что напряженная геополитическая среда побуждает руководство государства поддерживать развитие торговли и промышленности, в том числе способствовать усилению капиталистических элементов.

М. Вебер и У. Мак-Нил модернизировали и уточнили принцип Канта. Как уже говорилось, Вебер заметил, что главным фактором в создании современного капитализма стал союз между государствами и капиталистическими силами, вызванный конкуренцией за мобильный капитал между крупными и примерно равными политическими структурами. У. Мак-Нил нашел этому тезису много подтверждений. «Регион Латинского христианства не имел единой управленческой структуры, чьи решения были бы обязывающими на всем западноевропейском пространстве и могли бы удержать накопление частного капитала на уровне зародышевого минимума. Власть рынка даже над могущественнейшим из властителей стала реальностью…» [13, с. 135]. Конечно, традиционные континентальные империи также способствовали до определенной меры развитию торговли, но они же не давали буржуазным элементам чрезмерно усилиться. Европейская геополитическая среда не позволила сформироваться панъевропейской империи, приведя к ситуации бесконечного соревнования локальных держав и колониальных морских империй, требующего постоянных доходов для финансирования постоянных войн. Они обеспечивались развитием капиталистического сектора, а у европейских государств не было передышки, чтобы вовремя пресечь его чрезмерное усиление.

Геополитические условия Европы привели, таким образом, к тому, что мировая система здесь сложилась в виде мира-экономика, а не мира-империи. Значимость мир-экономической среды такова[5], что это дало основания И. Валлерстайну [21] практически отождествить «капитализм» и «мир-экономику». Тем не менее, правильнее все же говорить о том, что мир-экономика – это именно среда формирования капитализма, а не капитализм как таковой. Из описания европейского мира-экономики самим И. Валлерстайном следует, что капиталистические отношения развиваются здесь изначально в странах ядра, а на периферии капиталистические элементы могут даже приходить в упадок, когда консервируются и даже возрождаются более архаичные формы эксплуатации и организации производственной деятельности (например, вторичное закрепощение в Восточной Европе или рабство в Америке)[6].

Роль духовных факторов

Итак, объективные факторы по большей части способствовали формированию капитализма в Европе и особенно в Англии. Тем не менее объяснение было бы неполным без учета реакции на все это людей. Объяснение реакции общества (в смысле народа, а не государства) требует объяснения истоков капиталистической мотивации, что предполагает обращение к понятию «капиталистический дух». Эту тему в начале ХХ в. начали развивать В. Зомбарт и М. Вебер. Вебер пишет о значимости преодоления традиционной мотивации к труду, поскольку в традиционном обществе работники не стремятся заработать как можно больше, – они стремятся скорее обеспечить привычный образ жизни. Еще более значима мотивация предпринимателей и менеджеров, которые в традиционном обществе, разбогатев при помощи коммерции, стремятся как можно скорее отойти от дел, став рантье или приобретя дворянство. Л. Болтански и Э. Кьяпелло именуют духом капитализма «идеологию, оправдывающую вовлеченность в капитализм» [28, с. 42]. Такая идеология создает для капиталистов мотив продолжать свою предпринимательскую деятельность несмотря на то, что они уже накопили достаточно денег, чтобы удовлетворить все свои материальные потребности на всю оставшуюся жизнь.

Получается, что одних рационально-прагматических мотивов недостаточно для объяснения предпринимательской активности. Действительно, зачем расходовать свои силы и время, рисковать уже имеющимся богатством, если можно просто наслаждаться жизнью, растрачивая ранее заработанное? По всей видимости основной мотив крупного предпринимателя – не в богатстве самом по себе, а в том статусе, который с ним связан. Интерес состоит в постоянной борьбе за признание, соревновании с другими предпринимателями, возможности оказывать политическое и культурное влияние, используя свои капиталы как ресурсы. Однако стоит заметить, что эти мотивы годятся для объяснения поведения капиталистов в развитом капиталистическом обществе с олигархической (явно или скрыто) формой правления. В период зарождения капитализма рыночные капиталы не давали такого статуса и возможностей, но, напротив, нередко несли с собой риск беззащитного богатства. Отсюда возникает вопрос об истоках духа капитализма.

И вот здесь мы подходим к первому варианту связи капитализма и культуры: докапиталистическая культура как источник капиталистического духа. Сразу же на ум приходит М. Вебер [29], который связал его возникновение с Реформацией, говоря конкретно – с религиозной догматикой некоторых протестантских сект. Поскольку его вариант объяснения общеизвестен, его нет нужды здесь подробнее излагать. Как указывает Р. Капелюшников [30], большинство современных ученых полагают, что тезис М. Вебера о Реформации как непосредственном истоке капитализма ложен. По мнению самого Р. Капелюшникова, веберовскую экзегезу религиозных текстов следует признать ошибочной, так что тезис о протестантизме как о стартовой площадке современного капитализма лишается какой-либо реальной поведенческой основы. Возможно, в этом с ним стоит согласиться, хотя с другой стороны, более мягкий тезис М. Вебера об «избирательном сродстве» протестантизма и капитализма выглядит достаточно убедительным. Роль протестантов состоит, по всей видимости, не столько в формировании капитализма как такового, сколько в его «окультуривании», направлении его энергии в производительное русло, или, в терминологии М. Вебера, – в превращении капитализма грабительского или авантюристического в современный рациональный. Здесь, в частности, стоит упомянуть указанный М. Вебером факт, что, согласно его статистике, протестанты имеют склонность к получению технического образования, необходимого для развития промышленности.

Реформация в целом и пуританские секты протестантизма способствовали развитию капитализма в нескольких отношениях [подробнее см: 3]. Протестантизм, будучи проявлением антитрадиционализма и индивидуализма, является более открытым к социальным новациям и способствующим разрушению общинных связей. Для протестантов любой коллектив – это не органическое целое, первичное по отношению к отдельной личности, а продукт рационального общественного договора автономных индивидов. Такие взгляды становятся основой индивидуалистической идеологии, оправдывающей приватизацию коллективной собственности, ликвидацию общинных перераспределительных механизмов, безжалостное отношение к «неудачникам». Пуританизм обеспечивал предпринимателю чистую совесть, даже если его действия вели к разорению массы ремесленников, увольнению рабочих и лишению их источника доходов. Формирование необходимых капитализму психологических качеств проявлялось в том, что пуритане строже, чем схоласты, требовали трудолюбия, отказа от бесполезных занятий и развлечений, подавления половой жизни и развития бережливости. Также вклад протестантизма, как заметил К. Маркс, состоит в увеличении предложения труда за счет сокращения количества религиозных праздников. Требование, что каждый добрый христианин теперь должен лично читать Библию, способствовало повышению уровня грамотности, что было необходимым для подготовки достаточного количества грамотных кадров для производства. Все вместе это создало идеологические и психологические предпосылки первоначального накопления капитала и способствовало формированию капиталистически мотивированных классов предпринимателей и пролетариата.

Говоря конкретно, в Англии Реформация определенно сыграла свою роль в развитии капиталистических институтов и капиталистического духа. Определенно буржуазный этос присутствовал в Англии и до этого. Еще в Средние века постепенно формировался класс богатых торговцев, в значительной мере из числа иммигрантов. Свою роль сыграла война Роз, приведшая к истреблению значительной части старой родовой аристократии, приверженной рыцарскому этосу, и к частичному замещению ее новой аристократией из числа крупной буржуазии. Последние во многом сохранили буржуазные привычки и привнесли предпринимательский настрой и ценности в жизнедеятельность аристократии. Реформация существенно усилила капиталистическую ориентацию английской аристократии, обеспечивая поддержку ростков капитализма с ее стороны вместо противодействия, как во многих других странах. Сыграли свою роль и некоторые практические меры, предпринятые правительством в ходе Реформации. Так, секуляризация церковных земель способствовала развитию рынка земли.

Таким образом, Реформация и особенно некоторые пуританские секты сыграли свою роль в развитии капиталистического духа. В частности, в Нидерландах и Англии. Тем не менее стоит также обратиться к гипотезе, которая связывает развитие капитализма с ролью различных маргинальных этноконфессиональных групп. Так, В. Зомбарт [31] подробно анализирует вклад мигрантов, сектантов и особенно евреев в дело возникновения европейского капитализма. Если по отношению к имперским народам можно говорить о кратком коммерческом периоде их стандартного жизненного цикла, то диаспорные народы нередко по сути являются коммерческими. Однако скорее всего дело не в какой-то врожденной капиталистической склонности, обусловленной особенностями религиозной догматики, как это предполагает веберовская перспектива. В дореволюционной России роль «евреев» выполняли русские старообрядцы, чей религиозный культ едва ли можно подвести под ту же категорию «прокапиталистических», как это делали М. Вебер с протестантизмом, а В. Зомбарт с иудаизмом. В юго-восточной Азии аналогичную роль выполняют китайцы, то есть народ, не породивший самостоятельно устойчивой капиталистической экономики на своей родине. Скорее всего дело именно в маргинальности определенной социальной группы, ее исключенности из структур традиционного общества. Динамика солидарности (асабии) диаспорных народов и маргинальных этноконфессиональных групп не такая, как у доминирующих имперских народов. Диаспоры формируются и живут в других условиях: здесь нет постоянной военной угрозы, как у народов-обитателей пограничья у метаэтнического разлома, зато есть постоянное давление инородческой среды, дискриминация, которая тем сильнее, чем сильнее внутренняя сплоченность группы (и наоборот). Из-за этой дискриминации у представителей этих групп почти нет возможностей для военной, политической и религиозной карьеры, потому все таланты и энергия направляются на внутригрупповую культурную (религиозную) и коммерческую деятельность, которая не пользуется престижем у основной части населения. Вместе с тем, как указывает Ф. Бродель, «меньшинство – это как бы заранее построенная, и прочно построенная, сеть» [26, с. 156]. «Происхождение связывало его [чужака] с дальними городами, рынками, странами, которые сразу же вводили чужеземца в дальнюю торговлю, торговлю крупную» [26, с. 156].

В пользу этой гипотезы можно привести еще ряд примеров особой экономической роли ряда миноритарных этнокультурных групп. Но есть и опровергающие соображения. Например, если проанализировать роль евреев в развитии капитализма в Польше, то она выглядит вовсе не однозначной. С одной стороны, еще К. Маркс говорил о том, что элементы капитализма в средневековом обществе существовали подобно евреям в порах польского общества – которые, собственно, и были здесь носителями капиталистического духа[7]. С другой стороны, как показал И. Валлерстайн [21], в период Нового времени в Польше развивается периферийный капитализм, в котором евреи выполняли роль посредников между некапиталистическим сельским хозяйством польских магнатов и формирующимся ядром европейского мира-экономики. При этом формирование такой капиталистической торговой связи угнетало развитие производительного капиталистического сектора в Польше, способствуя даже возвращению более архаичных форм эксплуатации – вторичному закрепощению. Так что стоит сделать предположение, что наличие маргинализированных этноконфессиональных групп является фактором, способствующим развитию капитализма, только при условии сочетания этого фактора с некоторыми другими условиями.

Исходя из представленных выше соображений, понятно, почему итальянские города-государства были по большей части лишены психологического и идеологического базиса капитализма. Голландия, благодаря преобладанию кальвинизма, политической маргинальности католиков, а также переселению сюда значительно числа наиболее капиталистически настроенных венецианцев и евреев, получила впечатляющий рост капиталистической мотивации. Примерно то же касается и Англии, где, несмотря на доминирование умеренно-протестантского англиканства, широко были представлены и пуританские секты и куда массово переселялись уже сами голландцы, а также французские гугеноты и евреи. Это соображение дополнительно говорит в пользу гипотезы относительно позднего возникновения полноценного капитализма как самодостаточной системы, а не специфической достройки феодальной системы.

Заключение

Итак, интерпретация капитализма в духе Э. Мейера, когда он рассматривается как универсальное явление, регулярно встречающееся в разных цивилизациях, явно неверна. Рыночные институты и практики регулярно встречаются в разных обществах разных эпох, но элементы капитализма здесь еще не носят системообразующего характера. Тем не менее, действительно, существует общая для всех цивилизаций тенденция развития хозяйства, направленная в сторону роста товаризации. Однако это происходило по большей части в рамках господствующего традиционализма, а также не обязательно за счет экспансии рыночных отношений, но нередко и за счет развития государственного командного сектора. Например, как указывает У. Мак-Нил, модернизация в Европе в XVIII в. происходила и рыночным образом, и с использованием командно-принудительных методов, хотя страны, где преобладал первый метод, оказались в долгосрочной перспективе более успешными. Заметим, что это случилось благодаря стечению в Европе ряда уникальных и исторически случайных обстоятельств. Это значит, что в возникновении капитализма присутствует элемент закономерности, но преобладает элемент исторической случайности.

Развитию капитализма в Европе способствовали финансовая и промышленная революции, но они не были причинами его возникновения. С куда большим основанием истоки капитализма можно обнаружить в развитии торговли, особенно морской, и в капиталистической эволюции помещичьего землевладения. Однако возникновения капитализма эволюционным путем не случилось бы, если бы не геополитическая ситуация Европы, способствовавшая формированию здесь мира-экономики. Это вынуждало правителей поощрять развитие капитализма, а не подавлять его в зародыше. Но одних структурных (материальных) факторов было бы недостаточно для капиталистической революции, необходимо было сочетание их с культурными (идеальными) факторами. Важную роль сыграли процессы формирования капиталистического духа, что связано с ролью определенных религиозных сект и этнических меньшинств.

В историческом плане возникновение капитализма стоит отнести к XVII в. (Голландия), когда капитализм из полисного становится национальным, или скорее даже XVIII в. (Англия), когда появляется полноценный производительный капитализм. Однако первые попытки развития капитализма происходили гораздо ранее, еще в Средние века в северной Италии. Политическая разобщенность Италии – лучшее условие для развития мира-экономики и предкапитализма. Олигархические города-государства Италии (особенно Венеция) были самыми буржуазными во всей мировой истории. Но эта ситуация делала общество сильно разобщенным между богатыми и бедными, а государства слабыми в плане отражения внешней военной угрозы со стороны крупных монархий. К тому же олигархическое правление в сочетании с деятельностью гильдий и цехов ограничивали свободную конкуренцию, препятствуя нововведениям и качественному экономическому росту. Коммерциализированные города-государства использовали капиталистический способ накопления в сфере обращения, осуществляя посредническую функцию между феодальными государствами, но не развили у себя капиталистического способа производства.

Формированию продуктивного капитализма угрожает как ситуация империи, охватывающей всю ойкумену, так и ситуация феодально-полисной раздробленности. Оптимальная геополитическая предпосылка – конкуренция нескольких крупных национальных государств, связанных торговыми отношениями. Для формирования такого капитализма нужны были не только активные предприниматели, но и успешные военные. Вопреки утверждениям А. Сен-Симона, военно-теологическое общество переросло не в чисто промышленное, избавленное от влияния военных элит, а в военно-капиталистическое, где военные элиты являются союзниками господствующих капиталистических элит.

То же можно сказать и о гражданском государственном классе. У. Мак-Нил [13] указывает, что в середине XVII века в Англии и Франции правительство начало сотрудничать с предпринимателями-капиталистами, отказавшись от борьбы против рынка, так как оценило выгоды получения дополнительных налогов от экономического роста. Для торговцев выгода от сотрудничества с сильными державами по сравнению с прежней ориентацией на вольные города также была очевидна: именно первые могли обеспечить лучшую защиту в отдаленных уголках мира. Таким образом, эффективное бюрократическое государство, эффективная армия и торговый капитал в своем сотрудничестве обеспечили друг другу наилучшие условия для развития. Иначе говоря, ситуация сочетания сильного капитала и слабого государства не оптимальная для формирования продуктивного капитализма. Оптимальным является сочетание сильного капитала и сильного государства, способствующего накоплению капитала, но и ограничивающего разрушительные импульсы капитала [8], его стремления приватизировать государство.

Конкретно в Англии опережающему развитию капитализма и первой в мировой истории промышленной революции способствовали географические условия: близкое расположение легко добываемых источников каменного угля и железной руды, а также островной характер государства, благоприятствующий защите от иноземных вторжений и развитию торгового флота. Свою роль сыграла и Реформация, способствовавшая формированию идеологических и психологических оснований для капиталистической деятельности, а также развитию рынка земли. Таким образом, возникновению производительного капитализма именно в Англии способствовали как естественные, так и социальные условия, а также политика властей и согласие с нею гражданского общества. Если бы капитализм в Англии не спровоцировал индустриализацию, то, скорее всего, существование капиталистического эксперимента оказалось бы исторически краткосрочным. Так что производительный капитализм порождает индустриализацию, а индустриализация делает данный строй устойчивым, способным к длительному развитию и экспансии. Если возникновение капитализма в данном месте и в данное время выглядит по большей части случайным, последующее распространение капитализма после того, как он вышел на индустриальную стадию развития представляется закономерным.

Таким образом, возникновение полноценной производительной капиталистической системы связано с качественной трансформацией в рамках мира-экономики, когда капиталистические элементы, существовавшие с давних времен, становятся доминирующими, системообразующими в обществе ядра этого мира-экономики. Базис капиталистического общества образует детрадиционализированная рыночная экономика, подчинившая себе бóльшую часть хозяйственных субъектов, структур и отношений. Исторически это происходит впервые в странах северо-западной Европы только в XVII–XVIII вв.

Список литературы

1. Wood E. M. The Origin of Capitalism: A Longer View. – London: Verso, 2002. – 213 p.

2. Трубицын О. К. Спор о Вебере: проблема периодизации возникновения капитализма // Сибирский философский журнал. – 2024. – Т. 22. – № 1. – С. 39–51.

3. Трубицын О. К. Полемика о духе капитализма и роли Реформации в его формировании // Идеи и идеалы. – 2025. – Том 17. – № 3, ч. 1. – С. 105–123. DOI: 10.17212/2075-0862-2025-17.3.1-105-123

4. История экономических учений: Учеб. пособие / Под ред. В. Автономова, О. Ананьина, Н. Макашевой. – М.: ИНФРА-М, 2003. – 784 с.

5. Ефимов А. А. Эдуард Мейер о проблеме «феодального» и «капиталистического» укладов в истории древнего мира // Известия Пензенского государственного педагогического университета имени В. Г. Белинского. – 2012. – № 27. – С. 617–622.

6. Володин А. Ю. Глобальная история капитализма: вглубь веков и вширь континентов // Экономическая история. – 2016. – № 3 (34). – С. 98–102.

7. Алексеев В. В., Нефёдов С. А. Гибель Советского Союза в контексте истории мирового социализма // Общественные науки и современность. – 2002. – № 6. – С. 66–77.

8. Маркс К. Капитал. Критика политической экономии // Маркс К., Энгельс Ф. / Избранные сочинения. В 9-ти т. – Т. 7. – М.: Политиздат, 1987. – 811 с.

9. Тилли Ч. Принуждение, капитал и европейские государства. 990–1992 гг. – М.: Территория будущего, 2009. – 328 с.

10. Хейлбронер Р., Туроу Л. Экономика для всех. – Новосибирск: Экор, 1994. – 315 с.

11. Schumpeter J. A. Business Cycles: A Theoretical, Historical and Statistical Analyses of the Capitalist Process. – New York; Toronto; London: McGraw-Hill Book Company, 1939. – 461 p.

12. Бродель Ф. Динамика капитализма. – Смоленск: Полиграмма, 1993. – 124 с.

13. Мак-Нил У. В погоне за мощью. Технология, вооруженная сила и общество в XI–XX веках. – М.: Территория будущего, 2008. – 456 с.

14. Бродель Ф. Грамматика цивилизаций. – М.: Весь мир, 2008. – 552 с.

15. Дюмон Л. Homo aequalis. Генезис и расцвет экономической идеологии. – М.: NOTA BENE, 2000. – 240 с.

16. Норден А. Некоронованные властители. – М.: Прогресс, 1978. – 227 с.

17. Коллинз Р. Макроистория: Очерки социологии большой длительности. – М.: УРСС: ЛЕНАНД, 2015. – 504 с.

18. Вебер М. Хозяйственная этика мировых религий: Опыт сравнительной социологии религии. Конфуцианство и даосизм. – СПб.: Владимир Даль, 2017. – 446 с.

19. Вебер М. История хозяйства. Город. – М.: Канон-пресс-Ц, Кучково поле, 2001. – 574 с.

20. Арриги Дж. Долгий двадцатый век: Деньги, власть и истоки нашего времени. – М.: Территория будущего, 2006. – 472 с.

21. Валлерстайн И. Мир-система Модерна. Том I. Капиталистическое сельское хозяйство и истоки европейского мира-экономики в XVI веке. – М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2016. – 552 с.

22. Дьяконов И. М. Пути истории. От древнейшего человека до наших дней. – М.: Наука. Издательская фирма «Восточная литература», 1994. – 384 с.

23. Banaji J. Islam, the Mediterranean and the Rise of Capitalism // Historical Materialism. – 2007. – № 15(1). – Pp. 47–74.

24. Маркс К., Энгельс Ф. Манифест коммунистической партии // Маркс К., Энгельс Ф. / Избранные сочинения. В 9-ти т. Т. 3. – М.: Политиздат, 1985. – С. 139–171.

25. Буфетова Л. П. История экономики зарубежных стран (история рынков и рыночных институтов): учебник. – Новосибирск: Издательство СО РАН, 2006. – 320 с.

26. Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Т. 2. Игры обмена. – М.: Прогресс, 1988. – 634 с.

27. Кант И. К вечному миру. – М.: Московский рабочий, 1989. – 75 с.

28. Болтански Л., Кьяпелло Э. Новый дух капитализма. – М.: Новое литературное обозрение, 2011. – 976 с.

29. Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. – М.: АСТ, 2021. – 352 с.

30. Капелюшников Р. И. Гипноз Вебера. Заметки о «Протестантской этике и духе капитализма» // Экономическая социология. – 2018. – Т. 19. – № 3. – С. 25–48.

31. Зомбарт В. Буржуа. Евреи и хозяйственная жизнь. – М.: Айрис-пресс, 2004. – 624 с.

References

1. Wood E. M. The Origin of Capitalism: A Longer View. London: Verso, 2002, 213 p.

2. Trubitsyn O. K. The Dispute about Weber: The Problem of Periodization of the Emergence of Capitalism [Spor o Vebere: problema periodizatsii vozniknoveniya kapitalizma]. Sibirskiy filosofskiy zhurnal (Siberian Philosophical Journal), 2024, vol. 22, no. 1, pp. 39–51.

3. Trubitsyn O. K. A Polemic on the Spirit of Capitalism and the Role of the Reformation in Shaping It [Polemika o dukhe kapitalizma i roli Reformatsii v ego formirovanii]. Idei i idealy (Ideas and Ideals), 2025, vol. 17, no. 3, part 1, pp. 105–123. DOI: 10.17212/2075-0862-2025-17.3.1-105-123

4. Avtonomov V., Ananyin O., Makasheva N. (Eds.) History of Economic Doctrines: Textbook [Istoriya ekonomicheskikh ucheniy]. Moscow: INFRA-M, 2003, 784 p.

5. Efimov A. A. Eduard Meyer on the Problem of “Feudal” and “Capitalist” Ways of Life in the History of the Ancient World [Eduard Meyer o probleme “feodalnogo” i “kapitalisticheskogo” ukladov v istorii drevnego mira]. Izvestiya Penzenskogo gosudarstvennogo pedagogicheskogo universiteta imeni V. G. Belinskogo. (News of the Penza State Pedagogical University named after V. G. Belinsky), 2012, no. 27, pp. 617–622.

6. Volodin A. Y. Global History of Capitalism: Deep into the Centuries and the Breadth of Continents [Globalnaya istoriya kapitalizma: vglub vekov i vshir kontinentov]. Ekonomicheskaya istoriya (Economic History), 2016, no. 3 (34), pp. 98–102.

7. Alekseev V. V., Nefedov S. A. The Death of the Soviet Union in the Context of the History of World Socialism [Gibel Sovetskogo Soyuza v kontekste istorii mirovogo sotsializma]. Obschestvennye nauki i sovremennost (Social Sciences and Modernity), 2002, no. 6, pp. 66–77.

8. Marx K. Capital. Criticism of Political Economy [Kritika politicheskoy ekonomii]. In: K. Marx, F. Engels. Izbrannye sochineniya. V 9 t. T. 7 (Selected Essays: in 9 vol. Vol. 7). Moscow: Politizdat, 1987, 811 p.

9. Tilly C. Coercion, Capital, and European States. AD 990-1992 [Prinuzhdenie, kapital i evropeyskie gosudarstva. 990–1992]. Moscow: Territoriya buduschego, 2009, 328 p.

10. Heilbroner R., Thurow L. Economics Explained: Everything You Need to Know About How the Economy Works and Where It’s Going [Ekonomika dlya vsekh]. Novosibirsk: Ekor, 1994, 315 p.

11. Schumpeter J. A. Business Cycles: A Theoretical, Historical and Statistical Analyses of the Capitalist Process. New York; Toronto; London: McGraw-Hill Book Company, 1939, 461 p.

12. Braudel F. The Dynamics of Capitalism [Dinamika kapitalizma]. Smolensk: Poligramma, 1993, 124 p.

13. McNeill W. H. In Pursuit of Power. Technology, Armed Force and Society in the XI–XX Centuries [V pogone za moschyu. Tekhnologiya, vooruzhennaya sila i obschestvo v XI–XX vekakh]. Moscow: Territoriya buduschego, 2008, 456 p.

14. Braudel F. A History of Civilizations [Grammatika tsivilizatsiy]. Moscow: Ves mir, 2008, 552 p.

15. Dumont L. Homo aequalis. ‘The Genesis and Triumph of Economic Ideology [Homo aequalis. Genezis i rastsvet ekonomicheskoy ideologii]. Moscow: NOTA BENE, 2000, 240 p.

16. Norden A. Ruler without a Crown [Nekoronovannye vlastiteli]. Moscow: Progress, 1978, 227 p.

17. Collins R. Macrohistory: Essays in Sociology of the Long Run [Makroistoriya: Ocherki sotsiologii bolshoy dlitelnosti]. Moscow: URSS: LENAND, 2015, 504 p.

18. Weber M. Economic Ethics of World Religions: The Experience of Comparative Sociology of Religion. Confucianism and Taoism [Khozyaystvennaya etika mirovykh religiy: Opyt sravnitelnoy sotsiologii religii. Konfutsianstvo i daosizm]. St. Petersburg: Vladimir Dal, 2017, 446 p.

19. Weber M. General Economic History [Istoriya khozyaystva. Gorod]. Moscow: Kanon-press-Ts, Kuchkovo pole, 2001, 574 p.

20. Arrighi J. The Long Twentieth Century: Money, Power and the Origins of our Times [Dolgiy dvadtsatyy vek: Dengi, vlast i istoki nashego vremeni]. Moscow: Territoriya buduschego, 2006, 472 p.

21. Wallerstein I. The Modern World-System I. Capitalist Agriculture and the Origins of the European World-Economy in the Sixteenth Century [Mir-sistema Moderna. Tom I. Kapitalisticheskoe selskoe khozyaystvo i istoki evropeyskogo mira-ekonomiki v XVI veke]. Moscow, Russkiy fond sodeystviya obrazovaniyu i nauke, 2016, 552 p.

22. Dyakonov I. M. Paths of History. From the Most Ancient Man to the Present Day [Puti istorii. Ot drevneyshego cheloveka do nashikh dney]. Moscow: Nauka. Izdatelskaya firma “Vostochnaya literatura”, 1994, 384 p.

23. Banaji J. Islam, the Mediterranean and the Rise of Capitalism. Historical Materialism, 2007, no. 15 (1), pp. 47–74.

24. Marx K., Engels F. Manifesto of the Communist Party [Manifest kommunisticheskoy partii]. In: K. Marx, F. Engels. Izbrannye sochineniya. V 9 t. T. 3. (Selected Essays: in 9 vol. Vol. 3). Moscow: Politizdat, 1985, pp. 139–171.

25. Bufetova L. P. History of the Economy of Foreign Countries (History of Markets and Market Institutions) [Istoriya ekonomiki zarubezhnykh stran (istoriya rynkov i rynochnykh institutov)]. Novosibirsk, Izdatelstvo SO RAN, 2006, 320 p.

26. Braudel F. Civilization and Capitalism, 15th-18th Century, Vol. II: The Wheels of Commerce [Materialnaya tsivilizatsiya, ekonomika i kapitalizm, XV–XVIII vv. T. 2. Igry obmena]. Moscow: Progress, 1988, 634 p.

27. Kant I. Perpetual Peace: A Philosophical Sketch [K vechnomu miru]. Moscow: Moskovskiy rabochiy, 1989, 75 p.

28. Boltanski L., Chiapello E. The New Spirit of Capitalism [Novyy dukh kapitalizma]. Moscow: Novoe literaturnoe obozrenie, 2011, 976 p.

29. Weber M. The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism [Protestantskaya etika i dukh kapitalizma]. Moscow: AST, 2021, 352 p.

30. Kapelyushnikov R. I. Hypnosis of Weber. Notes on “The Protestant Ethics and the Spirit of Capitalism” [Gipnoz Vebera. Zametki o “Protestantskoy etike i dukhe kapitalizma”]. Ekonomicheskaya sotsiologiya (Economic Sociology), 2018, vol. 19, no. 3, pp. 25–48.

31. Sombart W. The Jews and Modern Capitalism [Burzhua. Evrei i khozyaystvennaya zhizn]. Moscow: Ayris-press, 2004, 624 p.